Мне так безумно хочется высказать ему, что я считаю настоящей трагедией. То, что Ричард Соффет каждый божий день стоял перед целым классом детей, будучи при этом убийцей. Он проводил свои летние дни, выискивая на улицах крупных городов женщин, опустившихся на самое дно из-за наркотиков и панели для банального выживания. Он крал детей из неблагополучных семей, зная, что их никто не будет искать. Он принуждал их ко всем мыслимым формам рабства, где они в итоге либо погибали, либо… собственно, судя по нашему расследованию, в конечном счете погибли абсолютно все.

Мне так отчаянно хочется сказать ему, что те женщины и дети никогда не знали, что такое безопасность. Что они никогда не испытывали чувства, каково это, засыпать в теплой уютной постели без ежесекундной угрозы. Вот это трагедия.

Но он пока не дошел до этого сам, и с моей стороны было бы крайне странно знать подобные детали раньше него. Поэтому вместо этого я произношу:

— Знаешь, о чем я всегда гадаю, когда люди умирают, Колин?

Он вопросительно вскидывает голову, его взгляд пылает от ярости из-за моего кажущегося бесчувствия, но одновременно горит и от любопытства.

— Я гадаю, почему.

— Чт…

— А вот и он.

Я срываюсь с места в направлении оленя, окруженного примятым кольцом травы. Я опускаюсь на корточки возле его раздутого тела, пока мухи с жужжанием кружат над открытыми ранами.

Мне еще никогда не доводилось подбирать оленей, но я навидалась предостаточно других дохлых гниющих зверей. Этот экземпляр пролежал здесь явно неделю, а то и больше.

Колин пристраивается рядом, прикрывая нос и рот сгибом локтя и глядя на нас сверху вниз.

— Да ни за что на свете я к этому не прикоснусь и не сяду в машину с этой штукой на обратном пути.

Я игнорирую его выпад, поднимаясь в полный рост, чтобы вместе осмотреть окрестности.

Здесь особенно прекрасно под лучами заходящего солнца. Все поле окрашено в нежно-желтые тона, а небо напоминает акварельный рисунок из переливов оранжевого и фиолетового. Гнездящиеся в соседних кустах птицы щебечут без умолку, пересказывая друг другу обо всех местах, где им удалось побывать за день. Неподалеку, у самой верхушки высокой сосны, пристроился дятел, занимающийся своим привычным делом. Я прикрываю глаза, чтобы лучше впитать эти звуки, и в сознание снова возвращается журчание ручья вместе с мягким топотом какого-то зверька вдалеке. Распахнув глаза, я замечаю на другом конце поля дикого кролика, настороженно замершего в мою сторону.

На долю секунды у меня мелькает мысль, а не испортит ли Колин этот момент, согнувшись пополам и вывернув свой обед прямо на траву. Но когда я перевожу на него взгляд, он точно так же изучает местность, впитывая краски и звуки, ставшие последним пристанищем для этого оленя.

— Разве это не прекрасно?

Он поворачивается ко мне с таким видом, будто лишь сейчас вспомнил о моем присутствии. Словно он был точно так же заворожен окружающим пейзажем, как и я. Его взгляд задерживается на моем лице на лишнюю секунду.

— Да.

Я дарю ему улыбку, после чего возвращаюсь на корточки к туше.

— А не проще ли забрать только голову? — доносится сверху голос Колина.

Я киваю оленю, соглашаясь, что это, пожалуй, самое разумное решение.

А затем я выхватываю мачете и устраиваю кровавое месиво.

Колин

Что, во имя всего святого, здесь происходит?

Хлоя Старк — это нечто особенное. Никогда в жизни я бы не подумал, что она собирает дохлых животных, чтобы препарировать их и выставлять напоказ, словно пятидесятилетний таксидермист.

Когда она обронила, что ей нужна помощь с транспортировкой тела, в моей голове пронеслась уйма мыслей. И самая главная из них заключалась в том, что она просто не может говорить это серьезно.

Она говорила серьезно. Просто совсем не в том смысле, какого я ожидал. Хотя, будь это человеческий труп, неужели она действительно пригласила бы меня поехать вместе с ней? И все же я сел в ее машину, ведь любой шанс провести время рядом с ней — это возможность отыскать нечто компрометирующее.

Мы ехали к ее дому с опущенными стеклами, пока оленья голова то и дело покачивалась на своих рогах из стороны в сторону. Потоки воздуха не спасали от запаха полностью, но становилось хоть немного легче.

— Тебе захочется это надеть, — Хлоя свободной рукой протянула мне противогаз. — У меня внизу работает очиститель воздуха, который удерживает большую часть вони под землей, но кое-что все еще… чувствуется.

Она настойчиво предлагала мне маску, пока я с любопытством разглядывал ее. Полнолицевой противогаз ради парочки дохлых зверей казался явным перебором, но откуда мне знать, каково это, когда они гниют в подвале? В конце концов я забрал его, наблюдая, как она опускает оленью голову за рог, чтобы нацепить собственную маску, а затем направляется к двери подвала.

Это была главная комната, в которую я мечтал изнутри взглянуть долгими месяцами. Годами, если быть точным.

Когда ее мать упекли в тюрьму, я несколько раз наведывался к этому дому в надежде поймать Хлою на горячем. Заглядывал в окна, кружил по периметру, стараясь не попасться на глаза. Я приметил эту дверь через окно гаража и убедил себя, что именно там вершатся ее злодеяния. Теперь же я постепенно осознавал, что на самом деле там происходит ее творческий процесс. Хотя, возможно, в этих глубинах исчезают далеко не только животные.

Хлоя прижала большой палец к сканеру отпечатков на ручке подвальной двери, пока тот не мигнул зеленым. Замок щелкнул, и я последовал за ней вниз по ступеням.

Когда минуту назад мы заехали в гараж, она припарковала свой нежно-голубой Жук вплотную к маминому Субурбану, который остался в моей памяти. Во все мои прошлые визиты его здесь не было, так что его появление застало меня врасплох. И заинтриговало. Я бережно переложил эту крупицу информации в мысленную папку с уликами на Хлою Старк. На эту колымагу мне тоже нужно будет повесить GPS-трекер.

По мере того как впереди показывались очертания подвала, Хлоя опустила оленью голову на металлический стол в центре комнаты, а мой взгляд двинулся дальше.

Бетонные стены были выкрашены в черный цвет, как и столы вдоль них. На одной из стен были закреплены разнообразные инструменты, больше напоминавшие стоматологические, мелкие, металлические и острые с одного или обоих концов. На противоположной стороне красовалась целая выставка из черепов животных. Выбеленные до хруста скелеты подсвечивались снизу маленькими лампами, отчего на стену позади них падали причудливые тени. Было бы трудно определить, кому именно они принадлежали, если бы не крошечные рисунки под каждым экспонатом, изображавшие этих зверей при жизни на фоне пейзажей, очень похожих на те, что мы видели сегодня.

Хлоя перемещалась где-то на периферии моего зрения, пока я приблизился к стене, изучая ближайший ко мне маленький череп. Он был продолговатым, с широким отверстием на месте носа, глазницами и рядом зубов с острыми клыками, выступающими из челюсти. Для меня этот зверь оставался абсолютно неузнаваемым, но, судя по маленькому холсту внизу, это был скунс. Причем я осознал, что это вовсе не фотография, а невероятно реалистичная картина.

Скунс был прорисован с такой детализацией, что можно было различить каждую шерстинку на его теле и каждую пору на крошечном розовом носу. Окружавшие его луга казались высокими и бескрайними, точь-в-точь как та трава, сквозь которую мы пробирались сегодня, а на заднем плане виднелись кусты с ягодами. Небо было написано так, словно это был рассвет, а не тот закат, который мы наблюдали этим вечером.

Картина дышала жизнью и реализмом. Каждая деталь окружения была учтена, от пробивающихся сквозь поле солнечных лучей до голубой сойки, парящей в вышине на заднем плане.

— Это твоя работа? — я указал на картину и повернулся к Хлое. Оленьей головы на столе уже не было, а ее место занял дохлый опоссум. Точнее то, что от него осталось.