— Это попахивает конфликтом интересов, детектив, — поддразниваю я его. Мои слова выходят прерывистыми и хриплыми, но, кажется, они лишь подстегивают его. Его темп становится сокрушительным, и эта царапающая кора за спиной? О да, теперь я ее чувствую. Каждое трение о мою кожу продвигает меня все ближе и ближе к оргазму, пока Колин наматывает мои волосы на кулак и силой заставляет меня прижаться лбом к его лбу.

— Смотри на меня, пока я довожу тебя до оргазма, — требует он. Он резко дергает мою голову, когда мои глаза начинают закатываться. — Смотри на меня, детка, и кончай на мой член как хорошая девочка.

И о Боже мой, я, черт возьми, делаю это. Когда оргазм взрывается внутри меня, я не в силах сдержаться — глаза сами крепко зажмуриваются, а из горла вырывается крик. Птицы на деревьях вокруг нас в испуге срываются с мест и улетают, а Колин продолжает крепко держать меня за волосы, изливаясь с финальным стоном, который так стремительно и гулко отдается в моих барабанных перепонках, что я чувствую эту вибрацию в самом низу живота.

Я ощущаю каждый сантиметр его члена внутри себя, пока моя киска судорожно сжимается вокруг.

И когда мои ноги наконец снова касаются земли, я впиваюсь своими губами в его губы.

Это все меняет. Этот мужчина будет доводить меня до оргазма всю оставшуюся жизнь.

Колин

— Хорошо провели медовый месяц?

— У моей матери все в порядке, спасибо, что спросил.

По шее капитана багровой волной разливается краска, но тут же исчезает.

— Извини, Колин. — Он неловко переминается в кресле. — Как она?

Я решаю сменить гнев на милость, потому что прекрасно знаю, как сильно треплю ему нервы — от того он и ведёт себя как козел. Откашлявшись, я киваю.

— Она... нормально.

У меня язык не поворачивается сказать, что она в полном порядке. Но и признать, что дела у нее так себе, я тоже не могу: каким бы я был сыном, если бы снова развернулся и уехал от нее? Увидел собственными глазами, что с ней что-то не так, но все равно оставил ее там? Эта мысль острым лезвием скребет по стенкам желудка, колет легкие, отдаваясь болью в таких местах, о существовании которых я раньше и не подозревал.

Вся эта поездка оставила послевкусие какого-то эффекта домино из сплошного дерьма.

Если не считать... всего, что связано с Хлоей. Рядом с ней все становилось... лучше. Сноснее.

Я был сам не свой, когда узнал о недавней смерти в мамином пансионате. Это стало ударом под дых, напоминанием о том, что завтра ее может не стать или ей понадобится помощь, а мне до нее добираться целый час. Но Хлоя почувствовала, как во мне все переменилось, ощутила это напряжение, из-за которого я шел к маминой квартире с тяжелым сердцем, где тревога и страх заглушали любую радость от предстоящей встречи. И Хлоя оказалась права — мать бы все заметила. Или нет? Ведь когда я наконец увидел ее и почувствовал, как отпустило зажатую грудь от осознания, что она по крайней мере жива, внутри все снова скрутилось узлом при виде ее состояния — этих отсутствующих глаз и призрачного вида.

А тут еще эта гребаная медсестра, Вера. Ей что, заняться было нечем? У нее не горели дела, не нужно было разносить лекарства и заполнять карты по всему зданию? Так почему ей так приспичило дождаться нашего с Хлоей ухода, чтобы выдать матери таблетки? Мои инстинкты копа тогда среагировали вскользь — слишком уж я был поглощен Хлоей, матерью и их странным общением.

А потом Хлоя вдруг бросилась защищать мою мать как львица. И хотя я сам опешил от того, как бесцеремонно она вмешалась в работу Веры, это заставило меня остро почувствовать повисшее в воздухе напряжение. Тело Хлои тогда окаменело. Я видел, как бешено колотился пульс у нее на шее. Вера в миг превратилась из дружелюбной и покладистой в колючую и холодную. А моя мать...

Мысль Хлои о том, чтобы перевезти маму поближе ко мне, не выходит у меня из головы с самого возвращения в Девилс-Пик. Сегодня утром я уже созвонился с ее лечащим врачом, чтобы узнать насчет того нового препарата, который сиделка пыталась ей вколоть, и доктор была растеряна не меньше меня. Сказала, что во всем разберется, но мне от этого легче не стало.

— Итак, на каком мы этапе по делу о торговле людьми? — спрашиваю я капитана Барретта. До смешного доходит: когда я вернулся в город и пришел в департамент, он твердил, что меня от этого дела отстранили. Правда, за это требование он особо не цеплялся, потому что я по-прежнему по уши в него погружен, а капитан только и делает, что вставляет мне палки в колеса.

Он откидывается на спинку кресла, опирается локтями на подлокотники и смотрит на меня с обреченным видом.

— Макса отпустили под залог, — медленно произносит он, прекрасно понимая, что эти слова подействуют на меня как спичка, брошенная в бензин.

Ярость мгновенно вскипает в груди, и я кожей чувствую, как мое лицо заливает жар.

— Отпустили? Его арестовали по обвинению в убийстве. Что значит «отпустили»?

— Под залог, — повторяет капитан, словно это что-то меняет. Этот ублюдок разгуливает на свободе и представляет угрозу для Хлои. — У него хороший адвокат, Колин. Плюс чистая биография и тесные связи с очень активной некоммерческой организацией.

— И его ДНК нашли на двух местах убийств.

— Он и не отрицает, что знал Ричарда и Грейсона. В документах «Святого Михаила» они числятся у них на зарплате как консультанты.

Я хмыкаю так тяжело, что перехватывает дыхание.

— Консультанты по торговле людьми?

— Предполагаемой, — возражает капитан Барретт, и я понимаю, что он цитирует аргументы, которые адвокат Макса приводит перед судьей. Мои пальцы сильнее сжимаются на подлокотниках кресла, все тело напрягается от одной мысли о том, что Хлоя сейчас уязвима перед ним. После паузы, которая кажется вечностью, пока в моей голове проносятся жуткие картины с раненой или мертвой Хлоей, капитан добавляет: — Мика организовал круглосуточное наблюдение за Мейв и ее подругами. Они в безопасности.

Я заставляю себя сделать глубокий, размеренный вдох через нос, удерживая воздух в легких до давящей боли в груди, а затем шумно выдыхаю. Мика не первый раз ставит слежку, и, как и всегда, я доверяю ему и качеству его работы.

Капитан выжидающе смотрит на меня, пока не понимает, что мой пульс пришел в норму, после чего продолжает вводить меня в курс дела:

— Третий, Чейз, все еще в бегах. В хижине, где прятались эти люди, до сих пор работают криминалисты. Там обнаружили четыре уникальных образца ДНК: два из них совпали с теми, о ком мы уже знаем, — Максом и Логаном. Третий, как мы предполагаем, принадлежит Чейзу, а вот четвертый пока не опознан. Эксперты крутили его все выходные, но безрезультатно. Однако, — продолжает он, — все четыре образца указывают на близкое кровное родство.

— Кровное родство, — повторяю я, переваривая информацию.

— Братья, — предполагает капитан. — Или родитель и дети. Как только сможем подтвердить личности оставшихся двух, у нас будет более четкое понимание их связей.

Я неопределенно мычу, а внутри разгорается тревога от осознания, что Чейз — далеко не единственный, от кого мне нужно защищать Хлою. Теперь на горизонте снова маячит Макс, да еще и какой-то неопознанный четвертый человек. Они охотятся на Хлою и ее подруг, или же это мнимое семейство Макса взрывается изнутри?

— Мы связались с коллегами из Маунт-Лэнс, — продолжает он, и его голос заметно напрягается, будто он готовится выложить плохие новости. — Дело принимает серьезный оборот, Колин. Маунт-Лэнс уже подключили Государственное бюро расследований. Сегодня у нас с ними селекторное совещание, и на этой неделе они пришлют к нам своих людей.

Что ж, для кого-то в нашей команде это, может, и плохая новость, но я знаю, что Алекс, я и Мика только обрадуемся дополнительным ресурсам и поддержке.