Спустя час нашего визита, когда в комнату вошла сиделка Элизабет, Вера, поведение Элизабет мгновенно изменилось: из блеклой, но разговорчивой она превратилась в собранную, тихую и взвинченную. Каждая крошечная волосинка на моем теле встала дыбом.

Вера явно удивилась, застав нас с Колином, но умело это скрыла, быстро перейдя к знакомству и сообщив, что найдет чем заняться, пока мы заканчиваем навещать маму. Если до этого мое тело еще не покалывало от предчувствия беды, то это произошло в ту самую секунду, когда Вера объявила, что подождет нашего ухода, прежде чем дать Элизабет лекарства.

Колин рассказывал мне, что с момента постановки диагноза он сам занимался распределением маминых лекарств, и Вера должна быть в курсе. Из чего я могу сделать только один вывод: в своей передвижной тележке с препаратами она прячет то, чего нам видеть не следует.

— Элизабет, вы не против, если я воспользуюсь вашей ванной?

Мать Колина слабо улыбается, указывая рукой в сторону спальни.

— Это прямо там.

Мое сердце сжимается за эту женщину, сидящую на диване — такую маленькую и бесцветную, хотя я отчетливо вижу искру огня в ее глазах, точь-в-точь как у Колина. Она пламенная, но ее огонь потушили, и мне это не нравится.

Я киваю и оставляю их в компании друг друга, мимоходом косясь на Веру. Та слишком уж усердно пытается смотреть куда угодно, только не на меня. По пути к ванной, которая мне на самом деле не нужна, я останавливаюсь у прикроватной тумбочки. На поверхности валяются несколько оранжевых рецептурных флаконов, а также различные безрецептурные таблетки и витамины. Наклоняя каждую баночку, я одну за другой изучаю этикетки. Ибупрофен повышенной прочности. Пятнадцать миллиграммов Мелоксикама. Пепсид. Слабительное. Витамин D. Очередное подтверждение: ни одна из этих таблеток на ее тумбочке не могла повлиять на размер зрачков.

Пройдя в ванную, я достаю телефон и быстро набрасываю эсэмэску Мейв, пересылая имя, которое успела разглядеть на бейджике медсестры, болтающемся на украшенном стразами зажиме.

Вера Брайан.

Мы с Колином движемся в нужном мне направлении так быстро, что я, пожалуй, могу сделать перерыв в своем собственном творческом отпуске, чтобы спасти его мать от верной смерти, которая, как мне подсказывает шестое чувство, ей предначертана.

Вера может быть плохой в самом худшем смысле этого слова, но я все равно узнаю это из тысячи: эту жажду чужого избавления в глазах.

Спустив воду в унитазе, я выхожу из ванной и возвращаюсь к остальным, снова устраиваясь на двухместном кресле рядом с Колином, пока он с матерью обсуждает, что еда здесь оказалась не такой вкусной, как она рассчитывала.

— Мы побудем здесь еще какое-то время, — обращаюсь я к Вере, которая на мгновение замирает, перебирая лекарства в тележке. — Не стесняйтесь, дайте Элизабет ее препараты, чтобы не тратить на нас свой день. — Я невинно улыбаюсь, хотя что-то мне подсказывает, что она видит меня насквозь. Колин удивленно приподнимает бровь, подозрительно — или, возможно, с признательностью — оценивая то, как успешно я вживаюсь в роль заботливой невестки.

Вера улыбается в ответ, натягивая губы в попытке показаться милой и благодарной — будто мне вообще есть дело до ее расписания, — но я вижу, насколько эта улыбка напряженная и вымученная. Она коротко кивает нам и принимается готовить лекарство к выдаче.

Черные волосы Веры заглажены назад в тугой пучок у основания шеи. И пока я на автомате фиксирую общие черты ее внешности, все мое внимание приковано к ее движениям и поведению.

На вид ей около сорока, ботокс удерживает ее симпатичную кожу от морщин. Губы накрашены красным, как и у меня, а длинные темные ресницы прикрывают океански-голубые глаза. Она роскошна, и я ловлю себя на ненависти к ней за то, что она использует свою ангельскую внешность, чтобы наживаться на невинных старушках. На моей будущей свекрови, между прочим.

Чуть раньше Колин казался ошарашенным тем, как быстро и легко мы с его матерью нашли общий язык. Сейчас он выглядит еще более потерянным, поскольку я забираю на себя куда больше пространства в комнате, чем сделала бы в обычной ситуации — если бы не почувствовала злой умысел, затаившийся с нами в одной комнате.

— А это что за лекарство? — спрашиваю я Веру, когда она набирает прозрачную жидкость из крошечной ампулы через кончик иглы. Она натянуто улыбается, но я смотрю не на изгиб ее губ, а на то, как напрягаются мышцы ее рук, замечая тонус бицепсов, когда она поднимает ампулу со шприцем в воздух. На форму ее ладони и пальцев, которые выглядят так, словно за всю жизнь не знали ни единого дня тяжелого физического труда.

В это время в моей голове эхом отдается голос Стоуна, его советы о том, как одолеть противника, который в итоге окажется сильнее меня или на которого не подействуют его транквилизаторы. Целься в уязвимые места: горло, грудь, глаза. Удар ладонью. Бей по яйцам. Ну, последнее сейчас не совсем к месту, но, вероятно, все еще эффективно.

Вера чеканит название препарата, которое мне ни о чем не говорит, но я на всякий случай откладываю его в памяти.

— Это стимулятор роста костной ткани, — объясняет она. — Она принимает его ежедневно.

— Это что-то новое, — отзывается Колин рядом со мной. — Я не видел этого в ее карте назначений, — продолжает он, и в его голосе звучит обычное любопытство по поводу смены лекарства, в то время как от его слов кровь начинает бешено пульсировать у меня в висках и у горла. Его рука покоится у меня за спиной, и тепло его тела подпитывает мою дерзость, пока Вера проходит между нами и опускается на колени перед Элизабет.

Мое сердце едва не останавливается совсем, когда отсутствующий взгляд Элизабет встречается с моим. Пусть ее глаза и кажутся безжизненными, но ужас в ее расширяющихся зрачках настолько заряжен, что я чувствую, как этот разряд прошивает каждый сантиметр моей кожи. И когда мой взгляд опускается на ее руку, лежащую на коленях, и она воспроизводит международный сигнал бедствия — накрывает четырьмя пальцами большой, согнутый к ладони, а затем снова раскрывает руку, — мое внимание взлетает обратно к ее глазам так быстро, что они, кажется, сейчас выскочат из орбит. Прежде чем я успеваю себя остановить, моя рука выстреливает вперед и намертво обхватывает запястье Веры, блокируя движение шприца, готового проколоть кожу Элизабет.

— Пропустите этот укол, — требую я, как можно тише, хотя мой пульс колотит по всему телу.

Вера застигнута врасплох моим прикосновением, я понимаю это по тому, как она каменеет, едва я касаюсь ее холодной кожи. Ее взгляд медленно переводится с места, где мои пальцы впиваются в ее запястье, и встречается с моим испепеляющим взором.

— Хлоя, — вмешивается Колин, подаваясь вперед, его взгляд прикован к месту, где я зажала руку сиделки. Но я его игнорирую. Я должна.

Удерживая угрожающий взгляд Веры, я спрашиваю Элизабет:

— Вы хотите этот укол?

И мне достаточно увидеть боковым зрением, как голова Элизабет едва заметно качается из стороны в сторону, чтобы моя хватка на запястье медсестры сжалась еще сильнее, не давая ей продвинуться ни на миллиметр.

— Это ее лекарство, — бросает мне Вера, отвечая на мой тяжелый взгляд.

— И это ее тело, — выплевываю я в ответ. — Одну дозу можно и пропустить.

Вера фыркает, после чего резко вырывает запястье из моих пальцев и быстро поднимается с колен. Она надевает колпачок на иглу и прячет ампулу с жидкостью обратно в кармашек на тележке. Поджав губы, она возится у металлической каталки, пока застрявший в моих легких воздух наконец позволяет мне снова сделать вдох.

— Мне придется сообщить об этом врачу, — цедит она сквозь зубы.

Мне настолько насрать, что словами не передать. Воздух в комнате заряжен напряжением, что, кажется, от этого здесь действительно становится теплее. Колин пристально смотрит на мать, на то, как она сжимается в комок в присутствии Веры, и на облегчение, сквозящее в ее дрожащих выдохах от того, что она пропустила дозу чего-то, что, я практически уверена, не имело никакого отношения к стимуляции роста костей.