– Хм. Это удар ниже пояса, мисс Ви. Удар ниже пояса. Я не понимаю, почему наша работа должна мешать друг другу, но может быть, ты понимаешь.

– Конрад, я знаю, что есть хорошие полицейские; мой отец был таким. Но полицейские – как и любая другая группа людей, – когда они вместе, действуют как клан. Они любят показывать свои коллективные мускулы людям, не входящим в их клику. И общество дает вам, ребята, много силы и власти, чтобы вы могли расправить ваши мускулы. Иногда я думаю, что вся моя работа заключается в том, чтобы стоять под различными кликами – полицейских или бизнесменов, да кого угодно – с желтым флагом в руках, чтобы напоминать вам, что ваша точка зрения не единственная.

С минуту он молчал.

– Ты все еще хочешь поужинать со мной в пятницу?

Я почувствовала, как щеки у меня зарделись.

– Конечно. Если только ты не передумал.

– Ладно, давай закончим на этом, пока мы не наговорили друг другу столько, что не захотим больше встречаться. Я не могу думать достаточно быстро для того, чтобы вести такую дискуссию по телефону. – Он заколебался, потом сказал: – Можешь ты обещать мне, что позвонишь, если кто-нибудь будет пытаться тебя обидеть? Переехать тебя машиной, забраться в твое окно, еще как-нибудь? Или это будет грубым нарушением твоих принципов?

Я согласилась достаточно дружелюбно, но кулаки у меня все еще сжимались, когда я повесила трубку. Мне следовало бы сто раз подумать, прежде чем ложиться в постель с полицейским. За последние две недели не было и дня, когда бы я подумала перед тем, как действовать. И не было и дня, когда бы это не навлекло на меня беды.

Телефон зазвонил снова, когда я направлялась в ванную, перед тем как лечь спать. У меня было желание не снимать трубку – в конце концов, был уже двенадцатый час. Но это мог быть Роулингс, который хотел сгладить впечатление от нашей беседы. Я сняла трубку в спальне на пятом звонке. Это был Мюррей Райерсон. Судя по отдаленному шуму, он звонил с вечеринки, которая была в полном разгаре.

– Ты пьян, Мюррей? В такое время уже неприлично звонить кому бы то ни было.

– Ты что, стареешь, Варшавски? Я думал, что в это время у тебя только начинается вечер.

Я состроила телефону гримасу:

– Да, я старею. Теперь, когда ты это знаешь, твой пытливый журналистский ум успокоился?

– Не совсем, Вик. – Он старался перекричать музыку.

Мне приходилось держать трубку на расстоянии нескольких дюймов от уха.

– Как случилось, что ты свалилась в канал Сэнитэри и не сказала мне об этом? Один из моих помощников только что шепнул мне эту новость здесь, в баре. Конечно, он был уверен, что я уже об этом знаю, поскольку все считают, что мы с тобой приятели. Ты поставила меня в дурацкое положение.

– Слушай, Мюррей, в последний раз, когда мы с тобой виделись, ты сказал мне, что то, что я делаю, – это не новости. И кончай играть этот мотив насчет того, что «мы с тобой друзья», на своей скрипке. Я не собираюсь поддерживать эту игру. – Я была так сердита, что сломала пополам карандаш, который вертела в руках.

– Ты не можешь выбирать, что есть новость, а что нет, Варшавски. Если старуха потеряла своих собак, потому что она в маразме, а собаки всем мешают, – это абсолютно никому не интересно. То же самое и что касается пристукнутого кем-то пьяницы, упавшего в канал. Но когда в канал падаешь ты – ты! – люди хотят об этом знать.

– Пошел ты, Райерсон, вместе со всеми своими амбициями! – Я изо всей силы швырнула трубку.

Я задыхалась от ярости, мое хрупкое спокойствие, восстановленное после поездки в Атланту, разбилось. Ради чего все эти парни пытаются вывести меня из себя? Я вытащила баскетбольный мяч из глубины шкафа в холле и принялась бить им об пол, злостно нарушая покой тех семей, которые пытались внизу заснуть, но надеясь хоть немного излить свою ярость.

Я колотила мячом в пол примерно пять минут, когда снова зазвонил телефон. Это мог быть либо Мюррей в надежде умаслить меня, чтобы я рассказала ему всю историю, либо моя соседка снизу, миссис Ли. Я поспешно затолкала мяч обратно в шкаф, прежде чем снять трубку.

– Вик? – Это был мягкий баритон Дика. – Я знаю, что уже поздно, но я пытаюсь дозвониться к тебе уже два часа.

Я тяжело опустилась на фортепианную табуретку – от удивления вся моя ярость прошла.

– И это дает тебе право звонить в пятнадцать минут двенадцатого? – Только из того, что я перестала сердиться, вовсе не следовало, что Дик мог делать что ему вздумается.

– Нам с тобой нужно поговорить. Я оставил сегодня в твоей телефонной службе два сообщения.

Я вспомнила, что еще не обращалась в телефонную службу с тех пор, как вернулась из Атланты.

– Это настолько неожиданно, Дик, что я даже не готова дать тебе ответ. Тэри знает?

– Пожалуйста, Вик, не паясничай сейчас. У меня нет настроения.

– Ну, для начала, примерно из-за этого мы и расстались, правда? – рассудительно произнесла я. – Потому что меня никогда особенно не волновало, есть у тебя к чему-то настроение или нет.

– Послушай. Последние две недели ты все время суешь нос в мои дела. Думаю, я был более чем терпим насчет этого на прошлой неделе, но теперь ты в самом деле напрашиваешься на крупные неприятности. И как бы это тебе ни казалось странным, но я вовсе не хочу видеть тебя в большой беде.

Я состроила трубке гримасу.

– Как забавно, что ты так говоришь, Ричард. Недавно я точно так же подумала о тебе. Я предложу тебе обмен: ты скажешь мне, в какую такую большую беду я могу попасть, а потом я расскажу то же самое про тебя.

Он нарочито глубоко вздохнул:

– Мне следовало бы знать, что не стоит и пытаться оказывать тебе услугу.

– Тебе следовало бы знать, что твой звонок с целью указать мне, что делать, не покажется мне доброй услугой, – поправила его я.

– Я бы хотел, чтобы ты пришла завтра утром ко мне в офис. Я буду свободен около десяти.

– Что означает, что я должна буду топтаться в твоей приемной до одиннадцати или двенадцати. Нет, благодарю. У меня очень плотное расписание. Почему бы тебе не заскочить ко мне по дороге? Раз, два – и ты окажешься на Белмонте.

Ему это не понравилось, в основном из-за того, что не он составлял программу. Он попытался заставить меня приехать в центр в «Энтерпрайз-клаб», излюбленное место чикагской юридической и банковской элиты. У меня были с утра дела в нашем районе – я хотела начать день с банка «Лейк вью». Наконец он согласился встретиться со мной в «Белмонт-дайнер», но только в семь часов: его важные встречи начинались в восемь тридцать. Так как Дик знает, что раннее вставание и я – понятия несовместимые, это стало его маленькой победой в нашем разговоре.

Прежде чем лечь в постель, я позвонила в телефонную службу. Совершенно верно, было два послания от Дика, и в обоих подчеркивалась настоятельная необходимость позвонить ему немедленно. Звонил детектив Финчли, а также Люк Эдвардс и сержант Роулингс. Я была рада, что Люк меня не застал. У меня не было настроения выслушивать длинный мрачный отчет о горестях «транс-ам». Я отключила телефон и легла спать.

Во сне меня мучили видения моей матери. Она появилась в спортивном зале, где я играла в баскетбол. Я бросила мяч и побежала с площадки в ее сторону, но как только я протянула к ней руку, она повернулась ко мне спиной и пошла прочь. Я чувствовала, как плачу во сне, когда бежала за ней по Холстед, моля ее оглянуться и посмотреть на меня. За моей спиной Будда говорил голосом Габриэллы с ее выраженным акцентом: «Теперь ты предоставлена сама себе, Виктория».

Когда будильник разбудил меня в шесть часов, я почувствовала огромное облегчение. Глаза у меня опухли от слез, которые я пролила ночью. Мне было так себя жаль, что я снова чуть не расплакалась, когда чистила зубы.

– Что с тобой такое? – насмешливо обратилась я к своему отражению в зеркале. – Жалеешь об утраченной любви Дика Ярборо?