– Я хочу вернуться к своим посадкам, милая. Когда вы закончите смотреть, просто оставьте коробку на столе. И пожалуйста, наливайте себе еще чаю, если вам захочется.

Я поблагодарила ее и осторожно начала доставать бумаги из шкатулки. Под фотографией Брюса была групповая фотография остальных четырех собак, стоявших около задней изгороди. Она как-то сумела уговорить их всех встать на задние лапы, а передние положить на ограду. Хотя и эта фотография была не в фокусе, это был очень хороший кадр. Может быть, ее приободрит, если эти фотографии будут с ней в больнице. Я отложила их в сторону, чтобы взять с собой, когда в следующий раз буду ее навещать.

Под этими двумя фотографиями лежала серия фотографий собак, которые, должно быть, были у нее раньше, а также родословная Брюса и документы на ее прежних собак. Стопка пожелтевших газетных вырезок рассказывала о днях славы миссис Фризелл, когда она показывала черных лабрадоров на выставках и получала за них призы. Никому бы теперь и в голову не пришло, что она могла заниматься их обучением.

Наконец на дне шкатулки я нашла маленький сверток личных бумаг. Свидетельство на право владения домом. И три облигации, каждая номиналом в десять тысяч долларов. Облигации на предъявителя, с выплатой семнадцати процентов, выпущенные «Даймонд хэд моторс».

Я довольно долго сидела, уставившись на облигации, пытаясь заставить их открыть нечто большее, чем их номинальная стоимость. Или номинальная бесполезность. В феврале миссис Фризелл закрыла счет в «Лейк вью», перевела все средства в «Ю.С. Метрополитен» и купила на тридцать тысяч долларов ценных бумаг «Даймонд хэд». Поскольку в ее письме в «Лейк вью» ясно говорилось, что она собиралась получать семнадцать процентов дохода в «Ю.С. Метрополитен», то было ясно как божий день, что банк продал ей эти облигации. А это означает… нечто такое гадкое, что я могла только надеяться, что это неправда.

Личные бумаги миссис Фризелл пролежали в целости и сохранности на дне лакированной шкатулки несколько недель, но я не решалась оставлять их там. Раз миссис Хеллстром думала, что Тодд и Крисси очень милые, готовые помочь соседи, она бы обязательно показала и им этот тайный склад, если бы им пришло в голову ее спросить. Я запихнула свидетельство и облигации в свою сумочку, сложила все собачьи бумаги так, как они лежали раньше, и осторожно вставила крышку шкатулки в пазы. Чтобы лишний раз подтвердить свою собственную репутацию доброй и готовой помочь соседки, я сполоснула стаканы из-под чая со льдом и поставила их на сушилку.

Когда я вышла из кухни, миссис Хеллстром, стоя на четвереньках, выдергивала сорную траву.

– Вы все просмотрели, милочка?

– Да. Ничего удивительного, что ее сын так обижен на нее: все памятные вещи связаны только с собаками. У нее даже нет его детских фотографий. Но я не знала, что она тренировала собак для выставок.

– О боже мой, ну да. – Она села на землю и вытерла пот со лба. – Я думаю, поэтому они не беспокоили нас так, как некоторые собаки других соседей. Я помню, что в свое время тот двор просто блестел чистотой и порядком и у нее было там семь или восемь лабрадоров, все они были прекрасно воспитаны. Только в последние несколько лет она уже не могла заниматься собаками так, как раньше. Майа Терц может рассказать вам об этом. Она покупала у Хэтти собак для всей своей семьи. У всех ее детей лабрадоры, потомки одного из старых лабрадоров Хэтти, и, боже мой, я думаю, и у внуков тоже. Но трудно ждать, что молодежь вроде Крисси это оценит.

– Крисси, кажется, любит помогать людям другими способами, – рискнула сказать я. – Я слышала, что у нее очень богатый опыт в финансовых делах.

– Может быть, дорогая, может быть, но мы с мистером Хеллстромом предпочитаем сами принимать решения, куда вкладывать деньги. У нас не так много средств, чтобы их можно было потерять, поэтому мы не можем себе позволить слушать всякие сомнительные предложения.

– Я взяла одну из фотографий ее собак. Я подумала, что, если фотография будет у нее, может быть, это поможет ей подняться.

– И как я об этом не подумала? Замечательная мысль. Просто замечательная. А я всегда считала вас таким снобом… извините, милая, просто вырвалось. – Она смущенно улыбнулась и снова встала на четвереньки, продолжая выдергивать невидимые сорняки вокруг ее розовых кустов.

Когда я шла по Рэйсину к Белмонту, у меня было такое чувство, будто на моей сумке нарисован большой красный крест, указывающий местонахождение облигаций. Я нервно оглядывалась на каждого, кто, как мне казалось, подходил ко мне слишком близко. Автобус подъехал сразу, как только я дошла до угла. Я забралась в него, чтобы проехать всего полмили до банка «Лейк вью», просто ради большей безопасности.

Спустившись в холодные, мрачные подземелья банка, я арендовала сейф для хранения ценностей. Алма разрешила мне воспользоваться ее ксероксом, чтобы снять копии облигаций и свидетельства. Я сделала два экземпляра копий. Один я сложила и засунула во внутренний карман пиджака, второй положила в конверт и убрала в сумочку. Положив оригиналы в сейф, я снова подошла к столу Алмы. Она закончила разговаривать по телефону и вопросительно посмотрела на меня. Ее теплая улыбка, казалось, несколько гасла, когда дело касалось меня.

– Вы знаете, как «Лейк вью» хвастается тем, что предоставляет клиентам полный комплекс услуг? Мне хотелось бы знать, сможете ли вы сохранить это для меня. – Я протянула ей ключ от сейфа.

Она покачала головой, даже не улыбнувшись:

– Я не могу сделать этого, Вик. Это совершенно противоречит политике банка.

Я постучала по зубам костяшкой пальца, пытаясь сообразить, что делать.

– Не могли бы вы прислать мне его по почте?

Она состроила гримасу:

– Думаю, что да. Если вы надпишете на конверте адрес и заклеите его сами.

Она вынула из ящика конверт. Я позаимствовала с края ее стола несколько ароматических бумажных салфеток и завернула в них ключ. Я адресовала конверт самой себе по адресу владельца бара в деловой части города, который я часто посещала, «Голден-Глоу», и протянула ей конверт.

– Теперь вы должны признать, что мы действительно оказываем полный комплекс услуг. Скажите это всем своим друзьям. – Она весело рассмеялась и положила конверт на поднос, предназначенный для отправляемой почты.

– Обязательно это сделаю, Алма; у вас уже есть мой голос.

Когда я была в банке сегодня утром, я заметила телефон-автомат в подвале рядом с женским туалетом. Я спустилась вниз, чтобы позвонить Дороти Флетчер, моему знакомому брокеру.

– Что вы можете сказать мне об облигациях «Даймонд хэд»? – спросила я ее, когда мы обменялись любезностями.

– Ничего. Хотите, чтобы я навела о них справки и перезвонила вам?

– Сегодня меня нелегко будет застать. Могу я подождать у телефона, пока вы все узнаете?

Она предупредила меня, что ждать, возможно, придется долго, но согласилась. Я прождала минут пятнадцать, рассматривая стены. К туалету спустилась Сильвия Вульф, и мы кивнули друг другу. Ничто больше не нарушало застоявшийся воздух этой гробницы. Пока тянулись минуты, я пожалела о том, что не взяла с собой книгу. Даже стул вполне бы сошел.

Дороти снова взяла трубку, когда я считала перегоревшие лампочки в подвальной люстре.

– Надеюсь, вы не собираетесь их покупать, Вик. Их продают по девятнадцать – ниже их номинала в сто долларов. Это может показаться выгодной сделкой, но они не выплатили проценты в апреле, и у нас никто не думает, что они смогут сделать это в октябре. Ко всему прочему, они ничем не обеспечены.

– Понятно. Спасибо, Дороти, я буду сопротивляться желанию их приобрести.

Я повесила трубку и потерла икры, которые ныли от долгого стояния на одном месте. «Ю.С. Метрополитен» убедил миссис Фризелл вложить свои деньги в кучу хлама. Может быть, пришло время нанести им визит.

Банк «Лейк вью» находился напротив станции подземной железной дороги. Вместо этого, чтобы идти пешком домой за «импалой», я поднялась по шаткой лестнице на платформу и поехала в деловую часть города. Мне попался поезд со старыми зелеными вагонами, в которых окна открывались настежь, чтобы обдувать пассажиров порывами горячего воздуха. Такие старомодные вагоны вызывают во мне тоску по моему детству, по поездам в центр города вместе с Габриэллой по старой ветке Иллинойс-Централ: она в перчатках и шляпке-таблетке с вуалью, я стою на коленях у открытого окна, возбужденно докладывая о том, какие картины открываются за окном. В зарослях кустарников вдоль железнодорожных путей жили фазаны и кролики; один раз я видела енота.