Когда мы уже почти добрались до донышка бутылки, внезапно явилась Кэрол Альварадо. Она сегодня работала в ночную смену, замещала кого-то другого, как она объяснила, и просто заскочила на минутку по пути в больницу. Она прочла короткую заметку в утреннем выпуске «Геральд стар», но хотела поговорить со мной главным образом о миссис Фризелл.

Она отвергла предложение выпить вина:

– Не тогда, когда я иду на дежурство. Ты помнишь, я говорила тебе, что, кажется, могу получить ответ от миссис Фризелл?

За последние несколько дней так много всего произошло, что я забыла нашу беседу в больнице. Я особенно не задумывалась над причинами ее оптимизма, но все же вежливо что-то пробормотала.

– Это все были ее лекарства. Я поговорила об этом с Нелли Макдауэл, старшей медсестрой, и она согласилась: слишком большие дозы валиума могут оказывать на пожилую женщину такое воздействие – она безостановочно двигается и в то же время кажется, что она без сознания. А когда это еще сочетается с димедролом, то это практически рецепт для впадения в маразм. Так что мы прекратили давать ей лекарства на семьдесят два часа, и сегодня ей определенно лучше – она не совсем выздоровела, но может отвечать на простые вопросы, фокусирует внимание на том, кто с ней говорит, и тому подобное. Только она все время спрашивает о своей собаке Брюсе. Я не знаю, что нам с этим делать.

– Я тоже не знаю, – сказала я. – Но это великолепная новость. Теперь, если я только смогу выбросить Пичи из ее жизни, она сможет вернуться домой в ближайшие дни.

– Ей все еще нужно будет находиться в лечебнице или выздоравливать где-то еще, – предупредила Кэрол. – Сейчас еще очень рано говорить о том, чтобы привезти ее домой… Как ты думаешь, ты могла бы прийти навестить ее? Нелли говорит, что ты хорошо на нее действуешь.

Я скорчила гримасу:

– Может быть. Сейчас я не очень гожусь для этой миссии – у меня было два очень бурных дня на фронте расследований.

Кэрол попросила рассказать ей подробнее о моих подвигах прошлой ночью. Когда я закончила, она только сказала:

– Боже мой, Вик. Как жаль, что тебя не повезли в окружную больницу вместо «Маунт-Синая». Я бы могла тебя залатать – это было бы как в старые добрые времена.

Я покачала головой:

– Может быть, твой уход из клиники был так же полезен мне, как и тебе. Мне пора уже перестать обращаться к тебе и к Лотти каждый раз, как разобью себе колено.

Кэрол в свою очередь покачала головой:

– Вы с Лотти ничего не понимаете. Опереться на людей, которые тебя любят, – это не грех. Это действительно так, Вик.

– Попробуйте объяснить ей, – насмешливо проговорил мистер Контрерас. – Я уже очень давно бьюсь головой об эту кирпичную стену.

Я слегка щелкнула его по носу, прежде чем проводить Кэрол до двери.

На следующее утро мистер Контрерас помог мне приготовить плетеную корзинку. На дно мы постелили полиэтиленовую пленку, а сверху – два полотенца. Щенки, которым было почти три недели, уже открыли глаза. Мягкая пушистая шерстка делала их восхитительными. Мы взяли двух самых маленьких и посадили их в корзинку. Пеппи смотрела на нас внимательно, но не протестовала. К этому времени она уже иногда оставляла свой выводок. Их маленькие коготки царапали ей живот, и радость материнства стала угасать.

В окружной больнице Нелли Макдауэл встретила меня с искренней радостью.

– Миссис Фризелл делает настоящие успехи. Вряд ли она будет такой, как раньше, но просто замечательно видеть, как кто-то возвращается с той стороны, как она. Проходите и посмотрите сами.

Она задумчиво поглядела на плетеную корзинку. Один маленький носишко высунулся через прутья.

– Знаете, мисс Варшавски, думаю, что вы нарушаете правила, установленные в больнице. Но сегодня утром я слишком занята, чтобы заметить, как вы вошли. Пройдите по коридору и поговорите с пожилой леди.

Перемена в миссис Фризелл была очень заметна. Ввалившиеся щеки, придававшие ей сходство с трупом, округлились, но гораздо больше впечатлял тот факт, что ее глаза были открыты и взгляд фокусировался.

– Кто вы такая? Какая-нибудь проклятая благодетельница?

Я засмеялась:

– Ну да. Я – ваша проклятая благодетельница-соседка. Вик Варшавски. От вашей собаки, Брюса, забеременела моя собака, Пеппи.

– О, теперь я вас вспомнила. Вы приходили и жаловались на Брюса. Он хорошая собака, не шатается по окрестностям, не важно, что вы там все говорите. Вы не можете доказать, что он спутался с вашей сучкой.

Я поставила корзинку на кровать и открыла ее. Оттуда выкатились два черно-золотистых пушистых комочка. Выражение лица миссис Фризелл немного смягчилось. Она подняла щенят и позволила им лизнуть себя. Я села рядом с ней и положила ладонь на ее руку:

– Миссис Фризелл… Не думаю, чтобы кто-нибудь сказал вам об этом, но Брюс мертв. Пока вы были без сознания, кто-то забрал всех ваших собак и усыпил их. Марджори Хеллстром и я – мы пытались спасти их, но не смогли.

Когда она ничего не ответила, я продолжала:

– Это двое из отпрысков Брюса. К тому времени, когда вы будете готовы вернуться домой, они смогут уже обойтись без своей матери. Они ваши, если вы хотите их взять.

Она неудержимо скулила, так, как делают люди, когда стараются не заплакать.

– Такие, как Брюс, бывают один на миллион. Один на миллион собак, юная леди. Такую собаку просто нельзя никем заменить.

Один из щенков укусил ее за палец. Она строго погрозила ему, но со скрытой нежностью. Он наклонил голову набок и показал ей зубы.

– Ты, может, будешь немного похож на него, сэр. Может быть, совсем немного.

Я оставила ей щенков почти на полчаса и сказала, что приду с ними опять на следующий день.

– Не думайте, что я изменила свое мнение насчет этого; я ничего не изменила. Я могу подать на вас в суд за небрежность, за то, что вы допустили, чтобы мои собаки умерли. Просто имейте это в виду, юная леди.

– Да, мэм. Я буду иметь это в виду.

Вернувшись домой, я сказала мистеру Контрерасу, что совершенно уверена, что она возьмет двух щенков, но ему лучше бы поторопиться пристроить остальных шестерых. Прежде чем он успел начать обсуждать со мной, не оставить ли нам одного себе, я переключила его внимание на свой план в отношении Винни. Как только старик ухватил детали, он преисполнился энтузиазмом.

Этим вечером он подстерег Винни, когда банкир возвращался с работы, потом два раза позвонил мне, чтобы я знала, что он готов.

Я поспешно спустилась вниз. Круглое лицо Винни застыло от неприязни, когда он увидел меня. Он попытался пройти мимо, но я схватила его за руку и удержала:

– Винни, у нас с мистером Контрерасом есть к вам дело. К вам и Тодду с Крисси. Так почему бы нам не пойти и не побеседовать, чтобы покончить со всей этой гадостью?

Ему вовсе не хотелось это делать, но я шепнула ему несколько слов о полиции и федеральных органах, о расследовании, которое раскрывает роль «Ю.С. Метрополитен» в сбыте облигаций «Даймонд хэд».

Он раздраженно нахмурился.

– Я могу подать на вас в суд за клевету, – сказал он. – Но мы можем и пойти к Пичи. Он мой адвокат и сам может сказать вам, чтобы вы убирались.

– Великолепно.

Пожалуй, Тодд и Крисси были еще менее рады видеть меня, чем Винни. Я позволила им несколько минут покричать, но мистер Контрерас не одобрил некоторые из выражений Тодда и сказал ему об этом. У Тодда отвисла челюсть – вероятно, раньше никто не делал ему замечаний за подобные выражения.

Я воспользовалась воцарившейся на секунду тишиной:

– У меня есть дело к вам, трем честолюбцам. Назовем это сделкой по судебным искам. Тодд, я хочу, чтобы вы и Крисси отказались от своего опекунства над миссис Фризелл. Она сейчас в полной памяти, бедро начинает срастаться, и через месяц она сможет вернуться домой и сама о себе позаботиться: ей нужна будет только небольшая помощь. Она в вас не нуждается. И я не думаю, что вы можете принести ей какую-то пользу. Так что, если вы откажетесь от опекунства и выкупите у нее три ее облигации «Даймонд хэд» – по номинальной стоимости, – то я обещаю ничего не сообщать в прокуратуру о вашей роли в распространении этих облигаций в нашей округе. Конечно, если вы приметесь снова их проталкивать, тогда наша сделка расторгается.