Я встала и направилась на кухню, чтобы приготовить кофе. Когда я переехала сюда пять лет назад, это был тихий район, где жили «синие воротнички». Это означало, что жилье здесь было мне по средствам. Теперь всех захлестнула страсть к реконструкции. Цены на жилье поднялись втрое, а на транспорт – вчетверо, и повсюду выросли изысканные магазинчики, призванные удовлетворить тонкие вкусы этих господ.

Я наспех сделала гимнастику – все равно у меня не было времени на утреннюю пробежку. Честно надев бюстгальтер, я снова натянула шорты и спортивный свитер и вернулась в нашу родильную палату.

Мистер Контрерас подошел к двери быстрее, чем я ожидала. Его растерянное лицо навело меня на мысль, не надо ли мне вернуться за ключами от машины и правами.

– Она еще не разродилась, дочка. Я просто не знаю… я звонил ветеринару, но по субботам доктор приходит не раньше десяти, и мне ответили, что это не скорая помощь и они не могут дать мне его домашний телефон. Как вы считаете, может, вам лучше позвонить самой и попытаться попробовать договориться с ними?

Я усмехнулась про себя. Это уже огромная уступка с его стороны, если старик решил, что в этой ситуации я справлюсь лучше его.

– Дайте-ка я сначала взгляну на нее, – сказала я.

Когда мы проходили через столовую в холл, до меня из-за закрытой двери спальни отчетливо донесся храп Крюгера.

– У вас не возникло никаких проблем с тем, чтобы его переместить? – спросила я.

Шум и перебранка на повышенных тонах могли так напугать собаку, что наивно было бы рассчитывать на легкие роды.

– Я в первую очередь заботился о принцессе, если вы это имеете в виду. И нечего вам меня критиковать, сейчас мне это нисколько не поможет.

Я прикусила язык и вошла следом за ним в гостиную. Собака лежала почти так же, как я оставила ее, уходя к себе, но теперь я могла видеть темную лужицу, расплывшуюся вокруг ее хвоста. Я надеялась, что это означает хоть какой-то прогресс. Пеппи видела, что я смотрю на нее, но не подавала никаких знаков. Вместо этого она засунула морду под бок и принялась себя вылизывать.

Действительно ли с ней все в порядке? Очень легко, конечно, рассуждать о том, что не надо ее трогать, но вдруг она истечет кровью оттого, что мы не поняли опасности ее состояния?

– Что вы думаете? – обеспокоенно спросил мистер Контрерас, словно читая мои собственные тревожные мысли.

– Я думаю, что ничего не знаю о том, как рождаются щенки. Сейчас без двадцати десять. Давайте подождем, пока придет этот парень, ветеринар. На всякий случай я пока схожу за ключами.

Мы уже решили сделать ей в машине подстилку, чтобы отвезти ее в лечебницу, когда на свет показался первый щенок, скользкий, будто шелковый. Пеппи мигом набросилась на него, слизала послед и с помощью зубов и передних лап пристроила его рядом с собой. Следующий щенок появился только после одиннадцати часов, но затем они стали рождаться примерно через каждые полчаса. Я уже начала подумывать, что она оправдала предсказание ветеринара и принесет дюжину щенков. Но около трех часов, когда восьмое крошечное создание проложило себе путь к соску, она решила остановиться.

Я поднялась и пошла на кухню посмотреть, как мистер Контрерас готовит для нее еду в большой миске, смешивая сухой собачий корм с яичницей и витаминами. Он был настолько поглощен этим процессом, что пропустил мимо ушей все мои вопросы о «Лас-Вегаснайт» и о Митче Крюгере.

Я поняла, что теперь я здесь уже не нужна. Тут я вспомнила, что мои друзья играют сейчас в софтбол в гавани Монтроуз и устраивают там пикник, а я обещала, что постараюсь присоединиться к их компании. Я отодвинула щеколду на задней двери.

– Что случилось, дочка? Вы куда-то собираетесь? – Мистер Контрерас на минуту оторвался от своего занятия. – Вы можете спокойно идти. Будьте уверены, я как следует позабочусь о принцессе. Восемь, – пробормотал он себе под нос, – восемь, и она великолепно справилась! Вот молодчина!

Когда я закрывала заднюю дверь, старик издал ужасающий звук. Я была уже на полпути к своей квартире, как вдруг меня осенило: он пел. Думаю, что песня называлась «О, что за чудесное утро!».

– Так, значит, ты заделалась акушеркой? – насмешливо спросила меня Лотти Хершел. – Я всегда думала, что тебе следует иметь какую-нибудь профессию про запас: что-нибудь приносящее надежный доход. Но в наши дни я бы поостереглась рекомендовать тебе заниматься акушерством – страховка тебя разорит.

Я погрозила ей пальцем:

– Ты просто не хочешь, чтобы я вторгалась в твои владения. Когда женщина достигает вершины своей профессиональной карьеры, она не может спокойно видеть, как молодые карабкаются следом за ней.

Макс Левенталь хмуро поглядел на меня через стол: это было самое несправедливое обвинение, какое я только могла придумать. Лотти, одна из ведущих перинатологов города, всегда протягивала руку помощи женщинам моложе ее, чтобы вытянуть их наверх. И мужчинам тоже.

– А что ты скажешь насчет отца? – быстро сменил тему сын Макса Майкл. – Ты знаешь, кто он? И не собираешься ли ты заставить его платить алименты на детей?

– Хороший вопрос, – заметила Лотти. – Если твоя Пеппи такая же, как те юные мамаши, которые мне часто попадаются, то вряд ли ты получишь много собачьего печенья от отца. Но может быть, его хозяин поможет?

– Сомневаюсь. Отец – черный лабрадор, который живет немного дальше на нашей улице. Но я не могу себе представить, как миссис Фризелл помогает ухаживать за восемью щенками. У нее у самой пять собак, и я понятия не имею, где она берет деньги, чтобы прокормить их.

Миссис Фризелл была одной из тех, кто упрямо сопротивлялся нововведениям на той части Расин-авеню, где я жила. Ей было уже за восемьдесят, и она являла собой именно тот тип старух, который наводил на меня ужас в детстве. Спутанные седые волосы торчали во все стороны из колтуна на голове. И летом и зимой она носила одно и то же одеяние из выцветшей полосатой ткани и бесформенные свитера.

Несмотря на то что ее дом срочно нуждался в покраске, он был еще достаточно крепким. Бетонные ступени крыльца и крышу заменили как раз в тот год, когда я въехала в свою квартиру. С тех пор я ни разу не видела никаких признаков деятельности на ее участке и смутно догадывалась, что где-то у нее есть дети, которые решают наиболее серьезные проблемы. Ее двор, очевидно, не входил в число этих проблем. Никто никогда не подстригал кустов, не поливал летом траву, и миссис Фризелл, казалось, совершенно не заботило, что прохожие бросают к ней во двор пустые банки и пачки из-под сигарет.

Ее двор был больным местом для комитета по благоустройству квартала, или как там называли себя мои стремительно продвигающиеся вверх по социальной лестнице соседи. Точно так же им не нравились и ее собаки.

Единственной породистой собакой был тот самый лабрадор, остальные четыре были различного рода дворняжки всех размеров – от огромной грязновато-белой собаки, копии Бенджи, до существа, которое больше всего напоминало ходячие пушистые серые наушники. Считалось, что животные весь день заперты в доме, за исключением двух раз в день, когда миссис Фризелл выгуливала всю свору на перепутавшихся поводках, но лабрадор, в частности, приходил и уходил когда ему вздумается. Он перепрыгнул четырехфутовую изгородь, чтобы залезть на Пеппи, а возможно, и на других собак, но миссис Фризелл не поверила бы ни одному разъяренному владельцу собаки, который говорил ей об этом.

– Он весь день был во дворе, – бросала она в ответ.

И как-то так получилось, в результате непонятной телепатической связи, которая возникает между некоторыми собаками и их хозяевами, он чудесным образом появлялся во дворе каждый раз, когда она открывала дверь.

– Это, похоже, проблема для департамента здоровья, – живо сказала Лотти. – Одинокая пожилая женщина с пятью собаками? Я не вынесу даже мысли о запахе, который стоит у нее в доме.