— Боже! Но я ведь сказал, что навещу ее в Париже.

— Любезный, она отлично понимает, что вы не собираетесь навещать ее в Париже. Жаль, жаль. Такую, как она, не часто встретишь. Вам повезло — а вы упустили удачу.

— Господи, Копейкин, вы забываете, что я женат.

Копейкин всплеснул руками:

— Ох уж эти английские предрассудки! Спорить бесполезно — остается только изумляться. — Он глубоко вздохнул. — А вот и счет.

На пути к выходу им улыбнулась Мария, сидевшая у бара со своей лучшей подругой — угрюмой турчанкой. Человек в мятом коричневом костюме исчез.

На улице было холодно. В телефонных проводах выл ветер. В три часа ночи город Сулеймана Великого напоминал железнодорожную станцию после того, как отошел последний поезд.

— Будет снег, — произнес Копейкин. — Ваша гостиница неподалеку. Если не возражаете, пройдемся пешком. Лучше бы вам разминуться со снегопадом. В прошлом году Восточный экспресс задержался из-за снега на три дня.

— Я захвачу бутылку бренди.

Копейкин хмыкнул:

— Не завидую я вам. Старею, наверное. К тому же путешествовать в такое время…

— Я хороший путешественник. Не так-то легко впадаю в скуку.

— Я не о скуке. В военное время столько всего может случиться.

— Пожалуй, так.

Копейкин застегнул воротник пальто.

— Вот вам всего один пример. В предыдущую войну мой друг, австриец, возвращался в Берлин из Цюриха, куда ездил по делам. Рядом с ним в поезде сидел человек, назвавшийся швейцарцем из Лугано. Они разговорились. Швейцарец рассказал моему другу про свою жену и детей, дом и бизнес. Очень приятный был человек. Но когда они пересекали границу, поезд остановился на маленькой станции, зашли солдаты и полицейские и арестовали швейцарца. Моему другу тоже пришлось сойти — раз он беседовал со швейцарцем. Мой друг не беспокоился; он был добропорядочным австрийцем, все бумаги имел в полном порядке. Но человек из Лугано перепугался, побледнел и плакал как ребенок. Потом моему другу сказали, что никакой это был не швейцарец, а итальянский шпион и что его приговорили к расстрелу. И мой друг сильно расстроился. Видите ли, всегда чувствуется, когда кто-нибудь говорит о чем-то любимом; все, что тот человек рассказывал о жене и детях, было правдой, кроме одного: они жили не в Швейцарии, а в Италии. Война, — мрачно прибавил Копейкин, — гадкая штука.

— Действительно. — Они остановились подле гостиницы «Адлер палас». — Не зайдете пропустить рюмку?

Копейкин покачал головой:

— Спасибо, что приглашаете, но вам надо поспать. Я и так виню себя, что задержал вас допоздна. Хотя вечер с вами мне понравился.

— Мне тоже. Благодарю вас.

— Полно. Сейчас не прощаемся: с утра я отвезу вас на вокзал. К десяти будете готовы?

— Легко.

— Тогда спокойной ночи, любезный.

— Спокойной ночи, Копейкин.

Грэхем вошел в гостиницу, остановился в вестибюле у столика ночного портье, взял ключ и попросил разбудить себя в восемь часов. Потом, поскольку лифт ночью не работал, устало взобрался по ступенькам на третий этаж.

Его комната была в конце коридора. Грэхем вставил ключ в замок, повернул, открыл дверь и начал шарить правой рукой по стене, отыскивая выключатель.

В следующую секунду в темноте полыхнуло, оглушительно грохнуло. Кусок штукатурки, отскочив от стены, ударил в щеку. Прежде чем Грэхем успел опомниться, снова вспыхнуло пламя и раздался грохот; к ладони вдруг словно прижали добела раскаленный брусок железа. Грэхем закричал от боли и ввалился из освещенного коридора в темную комнату. Еще один выстрел раздробил штукатурку за спиной.

Тишина. Грэхем, скорчившись, опирался на стену возле кровати. В ушах звенело. Он смутно осознавал, что окно открыто и там кто-то двигается. Рука онемела, но чувствовалось, как между пальцами стекает струйка крови.

Грэхем замер. В висках стучало. Пахло пороховым дымом. Когда глаза привыкли к темноте, стало видно, что грабитель — или кто это там был — ушел через окно.

Грэхем помнил, что рядом с кроватью есть еще один выключатель. Ощупывая стену левой рукой, наткнулся на телефон; плохо соображая, что делает, снял трубку и услышал щелчок — ночной портье подключился к линии.

— Комната тридцать шесть. — Грэхем сам удивился, что кричит. — Случилось несчастье. Нужна помощь.

Он бросил трубку, ощупью доковылял до ванной и зажег там свет. Из раны на тыльной стороне ладони лилась кровь. Сквозь волны дурноты, поднимавшиеся из живота, Грэхем слышал хлопанье дверей и взволнованные голоса в коридоре. Кто-то заколотил в дверь.

Докеры окончили погрузку и теперь задраивали отсеки. Одна лебедка продолжала работать, задвигая на место стальные бимсы, — когда они гулко входили в гнезда, переборка, к которой прислонился Грэхем, дрожала.

На судно поднялся второй пассажир; стюард проводил его в каюту дальше по коридору. Пришедший говорил по-итальянски с запинкой, голос его звучал низко и раскатисто.

Грэхем встал, незабинтованной рукой выудил из кармана сигарету. Каюта начинала угнетать. Он посмотрел на часы — до отплытия оставалось не меньше часа. Жаль, что он не попросил Копейкина подняться с ним на борт. Грэхем попытался думать о жене, представить, как она пьет чай с подругами, но перед внутренним взором будто установили стереоскоп, который одну за одной показывал другие картины, безвозвратно отделявшие Грэхема от прежней жизни. Копейкин, «Ле Жоке», Мария, человек в мятом костюме, Жозетта и ее партнер, вспышки пламени во мраке, бледные, испуганные лица в коридоре гостиницы. Тогда Грэхем еще не знал того, о чем услышал потом, во время морозного рассвета. Тогда все выглядело по-иному: неприятно, конечно, но сносно. Теперь он чувствовал себя так, будто узнал, что болен ужасной, смертельной болезнью; он словно стал частью другого мира — пугающего и непонятного.

Грэхем поднес спичку к сигарете; руки тряслись. Надо поспать.

Когда там, в гостинице, волны дурноты улеглись, он стоял в ванной, дрожа и прислушиваясь; через пелену, ватным одеялом окутавшую мозг, начали пробиваться звуки. Откуда-то издалека доносился глухой неравномерный стук. Грэхем понял, что в дверь до сих пор колотят.

Обернув руку полотенцем, он вышел из ванной и включил свет. Стук прекратился, звякнул металл: кто-то доставал ключ. Дверь распахнулась.

Первым в номер, моргая и неуверенно озираясь, вошел ночной портье. За ним в коридоре теснились постояльцы из соседних номеров; сейчас они подались назад — боясь увидеть то, что надеялись увидеть. Мимо портье прошмыгнул невысокий смуглокожий мужчина в красном халате поверх синей полосатой пижамы; Грэхем узнал человека, который показывал ему вчера комнату.

— Мы слышали выстрелы, — начал по-французски мужчина в халате, увидел руку Грэхема и побелел. — Я… Вы ранены?.. Вас…

Грэхем уселся на кровать.

— Не всерьез. Пошлите за врачом, чтобы забинтовал мне руку, и я расскажу, что случилось. Но сперва… Тот, кто стрелял, вышел через окно. Можно попробовать его схватить. Что под окном?

— Но… — Мужчина осекся, взял себя в руки и, обернувшись к портье, произнес что-то по-турецки. Портье вышел и захлопнул дверь. Снаружи послышались возбужденные голоса.

— Затем, — сказал Грэхем, — надо позвать управляющего.

— Уже позвали, месье. Я его помощник. Что произошло? Ваша рука, месье… Доктор явится с минуты на минуту.

— Отлично. Случилось вот что. Я провел вечер с приятелем. Возвратился несколько минут назад. Когда открыл дверь — кто-то, стоявший в окне, трижды в меня выстрелил. Вторая пуля задела руку, остальные две попали в стену. Я слышал его движения, но не видел лица. Скорее всего это был вор, а я, неожиданно вернувшись, его вспугнул.

— Безобразие! — воскликнул помощник управляющего. Выражение его лица изменилось. — Вор! Что-нибудь пропало, месье?

— Не проверял. Мой чемодан вон там. Я его запирал.

Помощник управляющего торопливо пересек комнату и опустился на колени перед чемоданом.