Пока я трудилась над замком, Пеппи не переставала особенно яростно лаять. Я надеялась, что она сможет отпугнуть настоящих взломщиков – несмотря на то, что у мистера Контрераса было два замка, их до боли было легко открыть. Как только Пеппи увидела, что это я, она небрежно помахала хвостом и вернулась к своему скулящему выводку.

Старика в квартире не было. Я проверила заднюю дверь на тот случай, если я, как дура, взламывала его замок, а он в это время возился со своими помидорами, но во дворе его тоже не было. Когда я открыла заднюю дверь, Пеппи подошла ко мне.

– Куда он ушел, а? Я знаю, что он тебе сказал.

Она нетерпеливо гавкнула, и я выпустила ее во двор. На него не напали и не вытащили из дома силой – нигде не было никаких признаков борьбы. Я бросила раздумывать над этой загадкой. Что-то произошло, и я узнаю все в свое время. Я поменяла Пеппи воду, потом оставила записку на его телефонном аппарате, в которой сообщала, что заходила и увижусь с ним сегодня вечером.

Закрыв его дверь, я зашла к себе выпить воды и съесть сэндвич. Я также оставила «смит-и-вессон» – я не думала, что кто-нибудь начнет стрелять в меня на Рэйсине.

Марджори Хеллстром была у себя в саду и возилась с розовым кустом. За исключением меня и миссис Фризелл, квартал был населен страстными садоводами. Я не могла даже вырастить петрушку в ящике на подоконнике, а двор миссис Фризелл превращался в природные прерии, густо усеянные колпачками от бутылок и жестянками из-под пива, прямо как в те времена, когда здесь жили индейцы.

Миссис Хеллстром подошла к изгороди, отделявшей ее подстриженный газон от свалки.

– Вы собираетесь в дом Хэтти, мисс… а? Вчера я выстирала кое-какие ее вещички и отвезла ей в больницу, но она меня не признала. Похоже, эти вещи ни разу не стирали с тех пор, как она их купила. Мистер Хеллстром был недоволен, что я этим занимаюсь. Он испугался, что я подхвачу какую-нибудь заразу, но нельзя же оставлять своих соседей в беде, а мы прожили с ней рядом тридцать лет.

– Как выглядела миссис Фризелл? – перебила я ее.

– По-моему, она даже не поняла, что я была там, если уж говорить правду. Она только лежала, полузакрыв глаза, слегка храпела, но ничего не говорила, а только все время звала свою собаку. Так что, если вы хотели отнести ей что-нибудь из ее вещей, я не буду вам мешать, мисс…

– Варшавски. Но вы можете звать меня Вик. Нет, я просто хотела убедиться, что ее бумаги в порядке.

Миссис Хеллстром нахмурилась:

– А разве Крисси Пичи не должна это делать, раз они с мужем ведут дела миссис Фризелл? Ужасно великодушно с их стороны взять на себя эту заботу, когда у них полно своих дел, хотя я не думаю, что им нужно было так спешить усыплять собак. В конце концов, им следовало сначала поговорить со мной, они должны были знать, что я за ними присматриваю.

– Да, я согласна. У меня есть некоторый опыт в финансовых делах, которого не хватает Тодду и Крисси. И я чувствую ответственность перед миссис Фризелл – я должна была что-нибудь сделать, чтобы защитить собак.

– Я знаю, что вы испытываете, дорогая… Вик, так вы сказали?.. Потому что чувствую то же самое. Вы заходите в дом, но, может быть, вы захотите открыть окно? Даже несмотря на то, что я немного помыла полы в квартире, ну, если честно, дорогая, там пахнет. – Она понизила голос на последнем слове, как будто это слово было слишком неприличным для вежливой беседы.

Я понимающе кивнула и вошла в заднюю дверь. Я почти не сомневалась в том, что Тодд и Крисси сменят замки, и взяла с собой отмычку, но, видимо, они не думали, что в доме есть что-нибудь такое, что нужно охранять. Так что формально я не взламывала двери, а просто вошла.

Миссис Хеллстром была права насчет запаха. Многолетнее содержание собак, немытая посуда и немытые полы создали в помещении такую густую и насыщенную атмосферу, что я почувствовала легкую тошноту.

Я распахнула окна в кухне и в гостиной, что само по себе требовало немало усилий, так как веревки и шкивы давно уже не использовались, и бегло осмотрела дом. Миссис Фризелл, казалось, прекрасно управлялась без современной техники: у нее был маленький радиоприемник, но не было ни телевизора, ни магнитофона, ни даже проигрывателя. У нее был фотоаппарат, древний «Кодак», который не купил бы даже уличный сборщик металлолома.

Вернувшись в гостиную, я придвинула шаткий стул к секретеру. Это был старый, потемневший шкаф с откидной доской в центре, с книжными полками над ней и выдвижными ящиками внизу. Откидная доска уже много лет удерживалась в закрытом состоянии при помощи бумажек, воткнутых в щель. Бумаги были навалены за гранеными стеклами книжных полок и набиты в ящики. Все было покрыто порядочным слоем грязи.

Если бы я не была сыта по горло Тоддом, Диком, Мюрреем и даже Фримэном, я бы захлопнула окна и пошла домой. Было бы нелепо думать, что среди этого хлама может находиться что-нибудь ценное, не говоря уже о чем-нибудь интересном. Но мне нужно было хоть что-нибудь, какой-нибудь ломик, чтобы отпихнуть Тодда Пичи подальше от миссис Фризелл, и у меня не было никаких идей. Все, что я хотела, – это отыскать какой-нибудь документ, который дал бы мне в руки если не ломик, так хотя бы клин, чтобы вогнать его между Пичи и миссис Фризелл.

Глядя на дикий беспорядок перед собой, я не могла не думать о том, насколько моя решимость вызвана участием в судьбе миссис Фризелл и насколько ощущением, что меня унизили. Я несчастная неудачница, и до сих пор Тодд и Дик одерживали надо мной верх в каждой стычке.

«Но тобой руководит не месть, ты борешься во имя правды, справедливости и американского образа жизни», – усмехнулась я про себя.

Очевидно, миссис Фризелл складывала свои бумаги в секретер по системе «последняя внутрь, первая наружу». Главный фокус заключался в том, чтобы взять те бумаги, которые лежали сверху – как на книжных полках, так и за откидной доской, – не потревожив слои эпохи палеозоя, лежавшие под ними.

Несмотря на труды миссис Хеллстром, ковер в гостиной – потертое серое покрытие, которое, возможно, когда-то было красно-коричневого цвета, – все еще был слишком пыльным, чтобы на нем сидеть. Я поднялась наверх и отыскала одну из тех простыней, что она выстирала. Расстелив ее на полу, я осторожно принялась доставать документы из секретера и складывать их на простыню.

В самом центре кучи хлама на кухне я заметила огромную гору бумажных пакетов – миссис Фризелл никогда ничего не выбрасывала. Я принесла их в гостиную и поставила несколько штук в ряд возле секретера. Я наугад решила просматривать все бумаги, начиная с 1987 года, и складывать более ранние документы в пакеты по годам.

К пяти часам я наполнила две дюжины пакетов. Простыня подо мной стала черной от грязи, которую я вытрясала из бумаг. Имя миссис Фризелл стояло в списках рассылки всех компаний Северной Америки, выпускающих товары и продукты для животных, и она хранила все их каталоги. Она также хранила счета от ветеринаров, начиная с 1935 года – самая ранняя дата, значившаяся на ее бумагах, – и газетные вырезки, где рассказывалось о жестоком отношении к животным. Я не нашла ничего, что имело бы отношение к ее сыну, но большая часть той макулатуры, которую я перебрала, была датирована только концом семидесятых.

Ее собственные финансовые документы были засунуты в ящики вперемешку со счетами от ветеринаров и газетными вырезками. Среди них не было ничего особенного. Она получала каждый месяц чек от службы социальной помощи, но, очевидно, на той фабрике по производству коробок, где она в свое время работала, не было профсоюза. По крайней мере, у нее, похоже, не было никакой дополнительной пенсии сверх государственной. Банк «Лейк вью» платил ее налоги на недвижимость и контролировал ее скромные сбережения. Очевидно, они оплачивали также ее счета за коммунальные услуги. Я нашла пару копий квартальных отчетов, которые они посылали Байрону Фризеллу в СанФранциско, где подробно были описаны их операции, проведенные в ее интересах.