— Я тоже так думал, — вздохнул я. — Но ты о «крыше» забыл. Ты мне как сказал? Идея — твоя, а заботы — мои. Тем более что я все на себя оформлял. Вот и пришлось подстраховаться: они меня от линчевания берегли, от наездов, от наемных убийц спасали... Как ты думаешь, должен я им ответить или нет?

— Должен, должен, — с раздражением согласился Казимирыч. — И сколько ты отвалил?

— Как полагается, — сказал я. — Двадцать процентов от суммы сделки. И учти, это еще по-божески, другие бы с меня две шкурки содрали и третьей не дали бы отрасти.

— Еще двести, — быстро сообразил Казимирыч. — Надеюсь, это все?

— Да ты что? — удивился я. — Это только начало. Сам понимаешь, надо было чиновников подмазать, чтобы у них в голове шарики в нужную сторону крутились. Кстати, наши самыми дешевыми оказались — в ООН вообще козлы сидят: генсеку дай, замам дай, председателям комитетов — скажите какие цацы! — а тоже выдели...

— Сколько? — прошипел Казимирыч, и видно было, как на багровой его лысине вскипает пот.

— Пятнадцать процентов, — доложил я. — Там люди серьезные сидят, не чета Мише-Два процента.

— Та-ак, — видно было, как Казимирыч решает простейшую задачу. — Получается сорок восемь процентов от суммы. Остается...

— Ты, Казимирыч, про банки забыл. — Сколько я деньги по банкам гонял, чтобы скрыть от постороннего взгляда. Чуть сам их не потерял...

— Сколько? — снова прошипел детский товарищ.

— Десять процентов от суммы, — вздохнул я.

— Итого, получается пятьдесят восемь процентов, кивнул Казимирыч. — Надеюсь, сорок два процента ты сохранил?

— Я тоже так думал, — горько вздохнул я. — Но тут, Казимирыч, такая штука получилась... Ты что-нибудь слышал об ответственности владельца источника повышенной опасности?

— Короче, юрист, — Казимирыч налил сразу полстакана коньяку и хлопнул его в два глотка. — Не на лекции!

— Про храм Христа Спасителя слышал?

Компаньон кивнул.

— Обломком его зацепило, — хмыкнул он. — Вот ведь случай: Москва цела, а храм опять в щепки!

— Хорошо, что Москва цела, — строго заметил я и снова наполнил стаканы. — За храм с меня православная церковь двести лимонов взяла — как с владельца источника повышенной опасности.

— Это как? — Казимирыч принялся сосредоточенно протирать очки.

— А вот так, — вздохнул я.— Чей обломок был? А того, кто раньше всем объектом в целом владел. Я тебе по-простому объясню: вот едешь ты на машине с прицепом на юг. Машина твоя, прицеп тоже твой...

— Прицеп нн мой, возразил Казимирыч. — Я его у соседа беру. У Эдика Амбарцумяна.

— А ты предстань, что и прицеп твой, на твои кровные куплен, — продолжаю гнуть линию я. — И вот ты становишься в горах на ночевку, а у твоего прицепа отказывают тормоза, он катится с горы и сталкивается с чужим «жигуленком». Кто владелец причины аварии? Ты, Казимирыч, и будешь ты платить по полной программе. Теперь понимаешь?

— Я понимаю, — горько сказал Казимирыч, — что в нашей идее наварились все, кроме меня. Постой, там еще двести с копеечками остается...

— А крушение поезда в Англии? — Я неторопливо поднял свой стакан. — А склады в Словакии? Радоваться надо, что большинство обломков в атмосфере сгорело!

— Так-таки ничего не осталось? — Казимирыч сверлил меня взглядом не хуже следователя следственного комитета, с которым я сталкивался, когда в «Православном альянсе» работал. — Совсем ничего?

— Ну, кое-что осталось, — признался я. — Но тебя же это не устроит...

— На безрыбье и рак — рыба, — сказал Казимирыч. — Так сколько?

— Двадцать один, — объявил я.

— Двадцать один миллион баксов! — заискрился Казимирыч. — Так это совсем неплохо. На двоих-то, а?

Быстро он о своих товарищах забыл. Да и были ли они, товарищи, посвященные в замысел о начала и до конца?

— Двадцать один миллиончик на двоих совсем неплохо, — признал я. — Но ты меня не понял, Сынок. Остался ровно двадцать один доллар. И тридцать миллионов долгов. Но ведь вы не поможете мне их гасить, верно?

После этих моих слов на Казимирыча лучше было не смотреть. Он стал похож на спущенную резиновую куклу. Признаться, особой жалости я к нему не испытывал. В детстве он старался нас всех надурить. В третьем классе, например, он ухитрялся нам продать обертки от жвачек, а на вырученные деньги покупал себе новую жвачку.

Так что сейчас я просто восстанавливал справедливость. Конечно, он не юрист, где Казимирычу сообразить, что с момента продажи планетоида ООН я перестал быть его владельцем и, следовательно, никому ничего не должен, снеси Громила хоть весь Нью-Йорк или, скажем, Париж.

— Вот ведь как получилось, — прошептал Казимирыч, доставая носовой платок, и промокнул им лысину. Он всегда отличался аккуратностью. — Вот ведь как... Ну, Туз, если ты меня обманул...

— Стал бы я тебя обманывать, — с ласковой укоризной отозвался я. — Ты же меня сколько лет знаешь! В детсаду на одном горшке сидели!

— В том-то и дело, — хмуро пробормотал Казимирыч.

— Ладно,— утешил я его. — В другой раз умнее будем — сорвем куш, чтобы всем хватило, даже аборигенам Австралии.

— Другого раза не будет, — пробурчал Казимирыч, глядя куда-то внутрь себя. — Такой шанс выпадает раз в одиннадцать тысяч лет. Столько лет мы с тобой при всем желании не проживем.

Он потоптался у входа и как-то робко поинтересовался:

— Ну, я пойду?

Я смотрел, как Казимирыч идет через двор. Поначалу шаги его были слепы и беспомощны, но постепенно мой школьный товарищ обретал уверенность в себе, выпрямлялся и вскоре уже ступал по земле как истинный хозяин жизни. Ну и правильно — ведь у него оставались телескоп, звезды, наука и авторитет ученого с мировым именем, созданию которого в немалой степени способствовал я. А что оставалось мне? Жалкие полмиллиарда долларов, утраченное уважение к человечеству и полная уверенность, что с этой самой частной собственностью и соблюдением законов человечество сошло с ума.

Мне следовало спешить — самолет в Австралию отлетал из международного аэропорта «Внуково» всего через три часа, и надо было успеть сделать все, чтобы мое появление в южном полушарии прошло относительно незаметно. Как вы понимаете, лишняя популярность в моем случае абсолютно ни к чему.

Волгоград, сентябрь 2010, февраль 2013 года.

Городок Вшивлянск Лукоморской области жил повседневной провинциальной жизнью, не подозревая, что грядут события, равных которым в этом уездном городке не случалось. Что и говорить, однажды происходит что-то важное, и только потом мы понимаем, что стукалась в двери сама история, только вот очевидцы ее не признали, а потому все прошло незаметно и тихо.

Конечно, название городка было не самым удачным, вновь приехавшие жители порой обижались, что стали вшивлянами, но тут уж ничего не поделаешь — названия, которые дает населенным пунктам русский народ, отличаются непредсказуемостью. Трудно жить, скажем, в деревне Пиздютки или Пьянино в Подмосковье, еще труднее в селе Усерово, что расположено в Смоленской области, а каково жителям села Блядищево, как живется в деревне Большое Бухалово Вологодской области или селе Содом Саратовской? Никто никогда не спрашивал людей, хотят ли они жить в деревнях Мошонка или Козлы, приятно ли жить в поселке Отхожем или в деревне Геевка? Что и говорить, трудно придется в жизни человеку, местом рождения у которого указано село Малая Распиздяевка. Но тут уж ничего не поделаешь — названия населенных пунктов сложились исторически, и глупо переносить на их жителей привычки и обычаи, на которые намекают названия. Вот, скажем, деревня Козлы. Неужели там все такие? Неужели нет ни одного нормального человека, а все подряд именно козлы, даже председатель поселкового Совета или, как его теперь называют, глава административного поселения? Ведь сказано в запале одним из государственных депутатов, что даже самый глупый представитель Госдумы умнее любою среднестатистического жителя России. Не будем спороть. Ему виднее, даже если он родом из тех самых Козлов.