Декабрь 2007 года.

В зале стояла напряженная тишина. Было слышно, как шумно дышит простуженный Молотов. Берия сосредоточенно протирал стекла пенсне, словно готовился разглядеть что-то далекое и пока еще невидимое. Маленков приподнялся, сделал несколько осторожных шагов и заглянул в соседнюю комнату, где на диване лежал вождь, накрытый пледом.

Заглянул, по-птичьи отскочил и бесшумными шагами вернулся и а моего.

— Дышит, — с неопределенной интонацией сказал он.

— Умных слушать надо, — угрюмо сказал Хрущев, нервно поводя шеей, которой была велика украинская рубаха с расписным воротом. — Я правильно говорю, Лаврентий?

Берия зорко глянул па него через пенсне.

— Ты, Никита, всегда правильно говоришь, — сказал он. — Тебе бы еще думать соответственно, цены бы такому политику не было.

Маленков снова осторожно заглянул в комнату, отдернул шею. Кадык на шее оживленно дернулся, словно он глотал что-то невкусное, но полезное.

— Дышит, — пробормотал он. — Нет, чтобы товарищей по партии порадовать...

И затоптался нетерпеливо у дивана со стаканом чая в руках.

Распахнулась входная дверь дачи, и в зал, топая сапогами, торопливо влетел грузный Каганович.

— Как он? — поинтересовался вошедший.

— Лазарь, восстань! — с нескрываемым отвращением пробормотал Берия.

— Дышит, — сказал Маленков.

— Дышит, — вздохнул Каганович. — А надежды, надежды?

— Ну, что ты, как филин, разухался? Надежды, надежды, — передразнил Берия. — Жди как все. Третий час здесь сидим.

— Соколенка не вызывали? — не унимался Каганович.

— Ваську-то? — удивился Хрущев. — Нашел, понимаешь, сталинского сокола. В полете он, понял? В смысле — в запое. В «Арагви» сидит.

— Сидим, сидим, — проворчал Маленков. — Все ждем чего-то. Лаврентий, а нельзя это дело как-то ускорить?

— Как это? — поднял голову Молотов.

Маленков закрутился на месте, поперхнувшись горячим чаем.

— Ну, я не знаю, — нервно сказал он. — Страдает вожак. Надо бы как-то эти страдания облегчить. Что гласит закон стаи?

— Да, — с вызовом сказал Хрущев. — А что он гласит?

— Ослабевшего стая не ждет. Дальше лететь надо. Нам еще коммунизм на одной шестой част суши строить надо!

— Закон, конечно, хороший, — задумчиво сказал Хрущев — Подушкой, там, голову прижать, за пищик надежно взяться. Ты сможешь, Георгий?

Маленков нервно закрутился на месте,

— Я? — переспросил он. — А почему я? Один я, что ли, падаль люблю?

— Я же вижу, что ты в следующие вожаки нацелился, — Хрущев потопал мягким сапожком по толстому ковру. — Мысленно уже стаю на крыло поднимаешь. Тебе и карты в руки!

— Лаврентий это лучше сделает, — сказал Маленков. — У него опыт большой. А что я? Так себе, администратор средней руки.

— Ты не прибедняйся, — сказал Берия. — Как ленинградских лебедей душить, так у тебя опыт был. Даже не посоветовался. Иди за пуховой подушкой! Не видишь, вожак мучается.

— А если он встанет? — страдальчески сказал Маленков.

— Тогда стая дальше полетит без нас, — рассудительно сказал до того молчавший Ворошилов. — Вслед за вожаком.

— Просто у вас получается, — покрутил бритой головой Хрущев. — Снялись, полетели...

— Это не у нас просто получается, — вытер мокрое лицо носовым платком Маленков. — Это у него так получается. Ты его шесть правил помнишь?

— Ты меня еще по «Вопросам языкознания» погоняй! — огрызнулся Хрущев. — Надо решать. Дыхание дыханием, а другого такого повода не будет.

Все замолчали.

Одно дело после вожака на падаль спланировать, вторым или третьим общие списки подписывать легче. А тут самим приходится действовать, без особых совещаний, без Маго с Блохиным, а главное — в отношении Самого.

— Ты, Никита, на язык острый, тебе и карты в руки, — Маленков склонил голову и начал искать под мышкой.

— У Лаврентия опыт больше, — возразил Хрущев.

— Привыкли все на Лаврентия валить, — проворчал Берия. — Подведете вы меня однажды под вышку, посчитаете марсианским шпионом!

— Здесь все шпионы, — мелко и быстро, словно дятел, покивал Молотов. — Только пока еще никто не знает, на какую разведку работает. Так ты берешься, Лаврентий?

— Нет, — сказал Берия. — Не могу я. Мы с ним под одним небом летать учились — он в Гори, а я в Кутаиси. Брат он мне. На одной ветке сидели.

Сварливые пререкания их напоминали карканье.

В зал заглянул встревоженный охранник. Увидев собравшихся, охранник побелел и торопливо прикрыл за собою дверь.

— Дожили, — с отвращением сказал Ворошилов и, скрипнув стулом, потянулся за стаканом в тяжелом серебряном подстаканнике. — Охрана и та шарахается, как от вурдалаков!

— А ты перестань коньяк хлестать, — не поворачиваясь, заметил Хрущев. — Думаешь, не вижу, что тебе вместо чаю наливают? Запах на всю дачу. А коньяк-то грузинский, «Варцихэ».

— А может, он сам? — задумчиво произнес Молотов. — Все-таки старик уже, пера не держит.

— Жди, — вздохнул Берия. — Он ведь последние годы женьшень килограммами жрал, ему из уссурийской тайги самолетами доставляли.

— Водку на женьшене настаивать хорошо, — отметил Ворошилов, ставя на стол пустой стакан. — Сразу два дела делаешь: и выпиваешь вроде, и простатит лечишь. От этого женьшеня такой столбняк, думаете, почему китайцы так плодятся? — он поднял указательный палец. — Женьшень!

— Вздор, вздор! — нетерпеливо сказал Хрущев и досадливо шлепнул себя по ляжке мясистой ладонью. — Жора, глянь, как он там?

Маленков на цыпочках подобрался к двери, заглянул в спальню. Вернулся белый и смятенный.

— Спит, — сказал он. — А сам во сне кукиш показывает!

— Кому? — хором вскричали товарищи по стае.

— Кому, кому, — недовольно дернул щекой Маленков. — Я что, спрашивал? Нам, наверное.

— Кукиш — это плохо, — с расстановкой заметил  Берия. — Кукиш — это очень плохо!

— Да уж, чего хорошего, — согласился Маленков.

— Товарищи, товарищи, — Хрущев вновь беспокойно вспорхнул со своего места, — Вопрос на повестке дня остается прежний. У нас здесь активная часть Политбюро. Так неужели мы не можем принять ответственное решение?

— Ты, Никита, не мельтеши, — твердо сказал Микоян. — Решение мы принять можем, давить вожака некому. Один труслив, у другого руки дрожат, у третьего, — Микоян бросил многообещающий взгляд на Берия, — принципы непонятные.

Ворошилов вызвал официанта.

— Чаю! — с интонационным нажимом приказал он. — Полный стакан, понял?

— Будет сделано, — официант исчез и вновь появился с подносом, на котором темнел содержимым стакан в подстаканнике.

Ворошилов в три глотка опустошил стакан, покачиваясь, прошелся про залу. Остальные наблюдали за ним. Ворошилов сел на диван, страдальчески сморщился. На глазах выступили слезы. Первый офицер страдал.

— Слизняк! — презрительно сказал Берия.

— На себя посмотри! — Хрущев снова пробежался по залу. — Ну, ставим мое предложение на голосование?

— Чего там голосовать? — пробормотал Молотов. — Все — за. Только исполнителя нет. Это вам не запросы по первой категории подписывать!

— Господи! — брезгливо скривил пухлое лицо Маленков. — Неужели ты не слышишь, господи?

Некоторое время все успокаивали его.

Берия спохватился первым.

— А где наш краском? — гортанно осведомился он.

Ворошилова на диване не было. Дверь в спальню вожака была приоткрыта.

— От так, — каркнул Хрущев. — Я так и знал! Заложит он нас всех!

Из спальни показался Ворошилов. В руках у него была подушка.

— Поправить хотел, — жалко улыбаясь, сказал первый офицер. — Смотрю, неудобно ему, вожачку нашему. Дай, думаю, подушку поправлю. А она скользкая, шелковая... И пух куриный...

— Ну? — хищно глянул Берия. — Не мямли, не на заседании. Говори толком!

— Поправить хотел, — всхлипнул Ворошилов. — Скользкая она...