Берия стремительно порхнул к двери, заглянул в спальню. Постоял немного, потом повернулся к товарищам.

— Шляпы снимите, — сказал он просто. — Грядет новая эпоха. Кончился наш вожачок!

Вышел на крыльцо.

Слышно было, как он зычным и сильным голосом крикнул:

— Хрусталев! Крылья! Орлиные!

— Надо же — орлом себя почувствовал, — удивился Маленков.

— Пусть попарит, — сказал Хрущев. — Рано или поздно все равно придется на грешную землю спуститься.

С уважением оглядел плачущего Ворошилова.

— Молодец! — неопределенно сказал он.

— Подушку поправить хотел, — всхлипнул тот. — Неудобно ему было, вот и хрипел сильно. Кто ж знал?

— Противно на вас смотреть, — с неожиданным презрением сказал Маленков. — Один всю жизнь филином притворялся, другой в вороньи перья рядился, третий вообще из себя беркута изображал. Грифы мы. Грифы!

— Ты, Жора, не ори, — посоветовал Хрущев. — Ясное дело, грифы мы. Теперь никому притворяться не надо. Будем собою. А кто в орлы или кондоры рваться станет...

Он встал, покрутил выбритой головой в вышитом вороте украинской рубахи и неторопливо, переваливаясь и играя мускулистыми ляжками, отправился к вождю. Пора и можно уже было клевать стремительно холодеющее тело. В этом он знал толк, как каждый гриф из кремлевской стаи.

Царицын, 16 июля 2005 года.

Иван Семенович пил чай и смотрел в окно.

За окном по разбитой улице мимо серых кособоких домов, добавляющих мрачных красок в окружающую действительность, шла кричащая толпа под кумачовыми стягами. Люди потрясали кулаками, смотреть на них быстро надоедало, толпа — она и есть толпа, ничего интересного в ней не было. А что бунтовать против царя-батюшки затеялись, так то достойно было порицания. Как говорится, бунтовщику — первый кнут!

Иван Семенович на улицу смотреть дальше не стал, задернул ситцевые занавески в красно-золотистых петушках и решил допить чай с маковыми баранками, нежным клубничным вареньем и ласковыми леденцами.

Выпил чашечку, за ней опростал другую, и тут на улице раздался треск, словно рвали парусину, а потом резко затакало, ахнул взрыв. Иван Семенович выглянул в окно. Да так оно и есть — добунтовались!

По улице бежали рослые мужики в матросских тельняшках, только ленточки на бескозырках развевались да пулеметные ленты, которыми у них была грудь крест-накрест опоясана, на солнце блестели. Потом тяжело с надрывными визгливыми воплями проскакали конники, схватились на саблях прямо посреди улицы, ожесточенно рубили друг друга и ускакали, поочередно напирая, словно делать им больше нечего было.

Иван Семенович тяжело вздохнул и вернулся за стол. Подумал немного и выпил еще чашечку чая, со вздохами и тревогами думая о бессовестности людской и кровожадности. Виданное ли дело, посредине города друг другу головы рубить. Ежели такое в захудалом Энске происходит, это что же в столицах деется? Ах ты, боже мой, совсем люди с ума посходили, никакая власть им нипочем — ни божья, ни земная!

Настроение у Ивана Семеновича испортилось, пришлось даже пойти в чулан, достать заветную четверть вишневой настойки и нацедить себе стаканчик.

Когда он вернулся, на улице играл духовой оркестр.

Он осторожно выглянул.

Под кумачовыми лозунгами опять шли толпы людей. Вглядевшись, Иван Семенович прочитал написанное на транспарантах. «Построим Днепрогэс!» белело на одном, «Даешь Комсомольск-на-Амуре!» светились белила на другом. Строители! Ломать не надо было! «Весь мир насилья мы разрушим...» Зачем? Чтобы потом наново строить? Иван Семенович хмыкнул и осторожно потянул сладенькую настоечку. По жилам жарко побежал хмель, да и настроение на глазах улучшилось. Строить они собрались! Сначала беспощадно державу развалили, а потом в строительство решили удариться! Разве из этого могло выйти что-нибудь доброе? Никогда!

Взволнованно Иван Семенович походил по комнате, потом сел к столу и съел бублик домашней выпечки с маком да на меду.

Вечерело, за окном стремительно темнело, но спать не хотелось.

Жена уже давно спала, разметавшись безмятежно после забот дневных на пуховых перинах, наверное, уже пятый сон видела. Иван Семенович посидел, выпил еще настоечки, осторожно выглянул в окно. У соседнего дома стояла машина с надписью «Мясо», рядом с ней чернели военные и маялся кто-то расхристанный и в светлой исподней рубахе. Ах ты, господи, знаем мы этих военных, что на машинах с надписью «Мясо» по ночам в гости приезжают! Сохрани нас от них, Господи, да оборони! Иван Семенович перекрестился и пошел спать, метя по чистому полу тесемками кальсон. Спаси нас, Господи, от сети ловчей и суда неправедного!

Утром он встал, пробежал на баз, сделал неотложное утреннее дело, покормил курей и вернулся в горницу. Выпил чаю, посидел немного над сладким яблочным пирогом, услышал, как на столбе радио заиграло. У столба сразу же собрался народ, видать, сообщали что-то важное или интересное. До что же двадцать второго июня может интересного произойти? Отпуска у людей, настроение игривое да нерабочее... Иван Семенович подошел к окну, открыл форточку и стал слушать. «От советского Информбюро! — торжественно вещал диктор. — Сегодня в четыре часа утра...»

Ах ты, господи, война! Доигрались! Это что же теперь будет? А ну как германец до Энска дойдет? Что тогда — домик бросать, все нажитое, ехать незнамо куда, в хлебные города да сибирские холода? Вот уж беда так беда! А, может, и не так все страшно — побьют немца под Москвой да Сталинградом, погонят обратно, глядишь, оно все и образуется.

И в самом деле — к обеду образовалось.

По такому случаю, Иван Семенович выпил стаканчик «монопольки»,  даже сургуч с пробки самолично оббил. На улице собирались толпами, обнимались, кричали радостно, а потом опять обнимались. В небе запустили искусственный спутник Земли. Нашли чему радоваться. Спутники в небо пускать »бога понапрасну гневить. А тут поросенок в хлеву некормленый, на садовые деревья налоги положили немалые, хлеб у канадцев закупать стали. А они спутник!

Иван Семенович покачал головой, дивясь людской неразумности.

Вчера по улице тарантайки да пары конские бегали, поутру танки грохотали, а к вечеру — нате вам, спутник! Это ведь какие большие деньжищи надо было потратить, сколько разного полезного людям понаделать можно было, ума не приложить!

А благосостояние Ивана Семеновича потихонечку росло, вот и в доме уже телевизор появился — сначала черно-белый, а потом, как положено, и цветной. По телевизору показывали «Голубые огоньки» и «Семнадцать мгновений весны», где Штирлиц немцев обманывал — притворялся своим, а на деле русским разведчиком был, Максимом Максимовичем Исаевым. Иван Семенович переживал за Штирлица и пил чай с крендельками, правда, уже без мака. Кончился мак, наркоманы его для своих опасных целей использовать стали, да и на улице такое творилось, не дай Бог выглянуть!

Перестройкой это все называлось.

И опять, ты глянь только, что получилось! Мечтали о социализме с человечьим лицом, а получили капитализм со звериным оскалом! Из пушек танки били по Белому дому, пенсия постепенно стала исчисляться миллионами, правитель с опухшей от пьянства физией лез на танки выступать перед народом, олигархи плодились как кролики. Снова заговорили о равенстве, но теперь уже утверждали, что некоторые и в самом деле равнее других. Исчезло масло, появился героин, водкой заполнились магазинные витрины, а ведь совсем недавно ее по талонам отпускали — по бутылке на рыло, включая и малолетних детей, все общее стало чьим-то личным, на эстраду выпустили тех, кого раньше в тюрьме-то стеснялись показывать.

— Это что же деется? — негодовал Иван Семенович и гневно вопрошал о том жену.

— А я откуда знаю? — удивлялась она и тут же присовокупляла к поставленным Иваном Семеновичем проблемам то, что поросята не кормлены, огурцы не собраны, колодец не выкопан, а куры яйца перестали нести.