Окно было открыто.

— Вовка, — сказал Ашот Каренович. — Выйди, дело есть!

— Ашот Каренович! — Лузгин высунулся в окно, радостно сверкая сизой стальной фиксой. — Вот не думал, не гадал. Каким ветром?

— Дело есть, — снова сказал Ашот Каренович. — Ты свои «берцы» тюремные, в которых с зоны пришел, не выбросил еще?

— Зачем? — удивился Вовка. — Вещь такая, на века. Им же цены нет, сто лет будешь носить и не сносишь! На рыбалку буду ездить!

— Дай мне их, — сказал Ашот Каренович. — Очень нужно. Я верну, быстро верну.

— Для вас, дядя Ашот, все, что угодно, — светски сказал Вовка и исчез.

Вновь покачавшись в окне, Вовка протянул ему грубые ботинки. И кожа на них пошла самая поганая, и швы были такие, что стыдно на них смотреть было. Если бы Ашот Каренович когда-нибудь такую погань сшил, он бы навсегда ремесло забросил. Но сейчас эти неуклюжие «берцы» были ему нужны. Очень нужны!

— Хорошо, — сказал Ашот Каренович, принимая тяжелые ботинки. — Ты бы, Вовка, завтра ко мне заглянул, я бы тебе что-нибудь из обуви подобрал. А то хочешь, новые сошью.

— Загляну, — пообещал Лузгин. — Мне завтра все равно к участковому отмечаться надо идти.

Ашот Каренович вернулся домой, сел под навес, поставил ботинки на столик и принялся внимательно разглядывать их. Следовало внимательно рассмотреть эти образцы казенного имущества, которые даже честного человека могли в зону загнать. Рассмотреть их, изучить и сшить такие же, только более благородные, из других материалов, и чтобы Владимиру Даниловичу они по ноге пришлись и с его костюмом гармонировали. Но главное — чтобы душе его черной соответствовали. Подлых выходок Ашот Каренович никому не прощал.

«Волны по Севану гонит гневный царь...»

Царицын, 29 июня — 1 июля 2005 года.

Семь разноцветных и пыльных кибиток лениво тащились по степной дороге.

Лошади неторопливо мели копытами теплую пыль, а цыганский барон, сидевший в первой кибитке, ждал появления деревни, чтобы на глаз определить, стоит ли разбиваться около нее, или будет лучше, если они проследуют без остановки.

Усатый возница меланхолично напевал, изредка пощелкивая вожжами по крутым потным спинам лошадей, над которыми вились мошки.

Неприхотливая мелодия сопровождалась стуком копыт по сухой земле, скрипом колес, шелестом брезента кибиток и негромкими разговорами их обитателей.

Весна была, самый конец, когда кончаются дожди, сохнет земля, принявшая в свое чрево зерно будущих урожаев, и вылетают из летков пчелы, уставшие за зиму от безделья и стосковавшиеся по цветам. А в степи уже открыл розово-желтые пасти львиный зев, душно зацвел в балочках розово-белый горошек и шиповник раскрылся розовым цветом навстречу приближающемуся лету.

Что и говорить, бесконечна дорога, полна земля странствий, до которых падка и податлива цыганская душа. Сколько странствует по земле цыган, столько видит он в своей жизни, кочуя из страны в страну, знакомясь с чужими и чуждыми ему обычаями и нравами, украшая бедный свой язык непривычными чужими словами, а земля раскрывается ему, как раскрывается женщина любимому, как открывается глазами звезд ночное небо пытливому и жадному взгляду. Пылит табор, скрипят оси, смотрят на цыганские странствия звезды с высоты, солнце жарит потные конские спины, и не кончается дорога — ведь цыганские странствия бесконечны, и когда навсегда уходит к Богу^{6} пожившая свое душа цыгана, ступают на вечную дорогу дети, а за ними внуки, а там уж и внуки внуков — им тоже приходится познать бесконечный путь.

Как не петь по дороге — ведь ты никогда не знаешь, куда он приведет тебя, этот бесконечный путь — к горечным дням несчастий или сладкому меду удач? Вот и поет цыган, философски осмысливая путь, что остался за спиной, и вглядываясь в тронутую знойным маревом полосу горизонта. Бродяги и пастухи всегда поют — песня скрашивает однообразие пути. Слова песен бесхитростно просты, как душа любого бродяги, которому не сидится на месте.

— А что, цхуро^{7}, — спросил Челеб Оглы, — бывал ли ты раньше в этих местах?

— Как не бывать, — отозвался старый Палыш. — Места здесь благодатные, цыганами не исхоженные, поэтому к приезжим людям относятся без опаски. Здесь дома на замки не закрывают — накинут щеколду, палочкой заткнут, вот и заперто. Но и лазить в дома себе дороже. Поймают тебя эти гаджо — так, не задумываясь, на вилы поднимут.

— А лошади, лошади у них есть? — нетерпеливо спросил барон.

— Живут здесь казаки, — кивнул возница. — А это такое племя, уважаемый, что не может оно без лошадей. Здесь по югу течет река Дон, на западе Хопер берега распростер, и земли хорошие, без урожаев каждый год не обходится. Засухи только часто бывают. Но тут уж ничего не поделаешь — степь! Сейчас станица откроется, сам увидишь, как здесь люди живут — ай, хорошо они здесь живут — бархатные поддевки носят, плисовые штаны, и на сапоги дегтя не жалеют^{8}.

— А коли так, — подумал вслух Челеб Оглы, — хорошо они к своим лошадям относятся, берегут их. У таких лошадей воровать — себе дороже выйдет. Ничего, бабы гаданием заработают, а там, глядишь, более благодатные места пойдут. Пусть дегтя будет поменьше, да поддевки богаче!

Ближе к вечеру у кудрявой от зеленых кленов станицы встали табором. Встали хорошо — рядом с прудом, заросшим камышом и чаканом, на темной воде глянцево зеленели кувшинки и расходились круги от играющей рыбы.

Пока мужчины и подростки выстраивали повозки, да ставили шатры, детвора увела распряженных коней в уже синеющее сумерками поле. Челеб покуривал трубку, душа его была преисполнена молчаливого восхищения картиной, вдруг открывшейся барону, — в сгущавшихся сумерках по зеленому лугу с призывным ржанием бродили кони, с небес падали медленные майские звезды, а из станицы доносилась протяжная и печальная местная мелодия. Кто-то далекий, но ощущающий мир так же, как ощущал его уже стареющий барон, играл на гармони, и гармонь печалилась и вздыхала вслед его печали.

Цхуро уже развели в центре табора костры и гремели котлами, доставался из мешков рис, готовился чай для крепкой вечерней заварки, и Знатка возвращалась с луга к табору с ворохом трав, которые сложила в приподнятый подол верхней юбки. А у одного из костров опытные щипачи^{9} уже учили глупую молодежь как незаметно и удачно облегчить глупца, набавив его от ненужных тому денег. Учили на совесть — шлепки подзатыльников за обычные для начинающих неудачи слышались беспрерывно.