Обвинитель тут же пошел на попятную и принялся уверять высокий суд, что он не хотел оскорбить великий народ, просто нельзя квалифицировать войну против России, как обычную грабительскую. Несомненно, что война эта имела высокие цели. Тут все остальные члены трибунала одобрительно закивали головами и, уловив это, Гужвинский не преминул сделать замечание защитнику за некорректность используемых формулировок.

Защитник покривился, но признал свою ошибку. Дело стало постепенно налаживаться, и Гужвинский уже начал прикидывать, как он будет выглядеть на экране, но тут все испортила эта шальная и глупая девка. Не зря же Гужвинский всегда говорил, что при проведении подобных процессов целесообразней использовать профессиональных актрис. По крайней мере, эксцессов не будет, актриски знают, что от них требуется, и ведут себя в рамках. А эта шалава глазенками засверкала, вскочила и начала орать, как она всех их ненавидит, как желает, чтобы Родина была свободной, что она гордится этой самой Зоей Космодемьянской, прямо, в натуре, в истерику впала. Про Союз разрушенный вспомнила, и еще что-то такое визжала, совсем уж непотребное, а эти идиоты продолжали все снимать и давать в прямой эфир. Видно было, что и уважаемые зарубежные коллеги заскучали, не нравилось им происходящее и самим в скандальной истории участвовать не хотелось. А эта проститутка вскочила на табурет, петлю на себя накинула:

— Вешайте, гады! Всех не перевешаете! Да здравствует русский народ! Да здравствует Советская власть!

Видно было, что и защитник растерялся — побледнел, гаденыш, речь свою листает, руки дрожат и морда такая, словно вот-вот его инфаркт долбанет.

Надо было что-то делать, а то ведь эта стерва и в самом деле повеситься способна. Это ж скандал на весь цивилизованный мир! Гужвинский подбежал к девице, пытаясь стащить ее с табуретки, но та отпихивала его ногами и несла совсем уж невообразимое про президента Юзбашева, про продажность правительства и МВД. Начала рассказывать в эфир про уголовное прошлое президента, а уж этого допустить было никак нельзя, кто знает, что этой сучке известно о НАСТОЯЩЕМ!

Гужвинский еще раз попытался заткнуть ей пасть угрозами, но видно было, что девицу понесло и сейчас она никого кроме себя не слышит.

И тогда, закрывая девицу от телекамер, Гужвинский ударил по табуретке ногой. Девица сразу же заткнулась, вскинула руки, словно пыталась разорвать петлю, но та затянулась еще туже. Девица задергалась всем телом, хрипло с присвистом дыша, лицо ее стало удивленным и испуганным, оно побагровело от прилившей крови, и Гужвинский испуганно закричал:

— Да сделайте же что-нибудь, человек умирает!

И тут же все засуетились, забегали, иностранцы о чем-то гомонили, размахивая руками. Гужвинский ощутил, что ноги у него дрожат. Да что ноги — все тело его трясло мелкой дрожью, какая бывает у тела после неожиданного стресса. «Вмазать бы сейчас!» — с тоской подумал Гужвинский, садясь на стул и глядя на царившую вокруг суматоху пустым отсутствующим взглядом. Не хотел он убивать эту дуру, Бог свидетель — не хотел!

— Да, господин Гужвински, — сочувственно сказал доктор Шпильблюм. — Вы поступили в высшей степени благородно. Мы все видели, как вы пытались спасти эту юную экстремистку!

Несостоявшуюся подсудимую уложили на стулья, накрыли сорванной с окна шторой. Бледный режиссер метался по аудитории со словами никому не нужных извинений. Зрители расходились, о чем-то разговаривая между собой. Директор канала пригласил членов Международного трибунала пройти к нему в кабинет, где секретарша немедленно угостила всех превосходным виски и кофе. Гужвинский с трудом удерживал чашечку в дрожащих руках.

Эта дрожь не покинула Гужвинского и в гостинице, где он никак не мог уснуть. Его знобило и лихорадило. Господи! Вляпался! Черт бы побрал Александра Петровича Ручного с его сюрпризами! Тут как бы в должности удержаться! Гужвинский забегал по номеру, чувствуя страх и тоску. Ну, не хотел, не хотел, само же все так получилось! Он включил телевизор. В новостях про инцидент говорили глухо, и никто вроде бы Гужвинского не обвинял в произошедшем, но легче ему от этого не стало. Надо же было так вляпаться!

Надо же! Говорила гадалка, что если тебе и испортят карьеру, то коммуняки! Так оно и получилось! Гужвинский люто ненавидел эту взбалмошную комсомолочку, из-за которой ему, невинному человеку, придется страдать.

Где-то ближе к двенадцати зазвонил телефон. Гужвинский схватил трубку, как утопающий хватается за спасательный круг. Он сам бы не смог сейчас объяснить, чего ждет от звонка.

— Алло! Алло!

В трубке помолчали. Потом сухой и официальный голос объявил:

— Не кладите трубку. С вами будет разговаривать президент Руссии Юзбашев.

В трубке зашуршали помехи, потом звучный знакомый Гужвинскому голос значительно пробасил:

— Доброй ночи, Николай Семенович! Не спите? Я вас прекрасно понимаю. С восхищением наблюдал за вашей отчаянной попыткой спасти эту молодую дурочку.

— Благодарю вас, — запинающимся пересохшим голосом сказал Гужвинский.

— Я приказал вас наградить орденом Мужества, — сообщил Юзбашев. — Указ о вашем награждении появится в утренних газетах. Я вами доволен, Николай Семенович. Именно вот такими и должны быть наши юристы. С холодной головой, чистыми руками и горячим, понимаешь, сердцем. Рад, что не ошибся в вас, господин генеральный прокурор!

Гужвинский потрясенно обмер.

— Вы не верите? — с доброй усмешкой сказал Юзбашев. — Зря, Николай Семенович, зря! Указ о вашем назначении тоже подписан. Так что езжайте в свой Царицын, сдавайте дела и готовьтесь к новой работе. Всего вам доброго, так сказать, до встречи в столице.

В трубке послышались гудки. Потрясенный случившимся Гужвинский долго стоял у телефона, сжимая попискивающую трубку. Помимо воли губы его растягивала довольная улыбка. Дрожь куда-то исчезла, он снова чувствовал себя энергичным и готовым к действиям человеком. Профессионалом, если хотите, в высоком смысле этого слова. Вот в Царицыне удивятся, слов нет, хавалки от изумления раскроются. Самим оказано высокое доверие. Слышите, вы, — Самим! Гужвинский уже не сомневался, что займет новый свой пост надолго, может быть, до самой своей пенсии.

Он позвонил в администрацию, заказал себе в номер бутылку французского коньяка, закусочку и фрукты и до самого утра пил со своим отражением в зеркале, и, чокаясь с ним, все говорил: «Ваше здоровье, господин генеральный прокурор! Ваше здоровье!» Под утро — Гужвинский мог бы в этом побожиться — изображение начало отвечать ему и даже раньше Гужвинского поднимать рюмку, а еще чуть позже в номер принесли «Руссийскую правду», где кроме двух указов президента Юзбашева оказалась неожиданно большая статья про самого Гужвинского. Читать о себе было очень интересно, многое о самом себе Николай Семенович узнавал впервые из газетного очерка. И уже позже, когда его героический поступок на телевидении начал обрастать деталями и превращаться в легенду, Николай Семенович все реже и реже вспоминал скуластую девчонку, бьющуюся в тесной петле виселицы. При воспоминаниях о ней он испытывал какое-то чувство неловкости и сожаления, какого-то недовольства собой. Если бы господин Гужвинский читал внимательно учебник по психологии, он, несомненно, понял бы, что посещающее его состояние называется стыдом. Но к счастью для юристов страны, да что там мельчить, к счастью для всего общества, господин генеральный прокурор великого государства Руссия, протянувшегося с севера на юг от Мурманска до Новороссийска и с запада на восток от Новгорода до Екатеринбурга, учебников психологии не читал, за поддержанием законности в стране для иных занятий времени у него просто не было.

Царицын, май 1999 года.