Не сговариваясь, мы с Аллой следили за выступающим клоуном.

Да, это был не коверный Костин с его плоскими шуточками, картинными падениями и подзатыльниками, которые он получал от рабочих сцены на прошлом выступлении. Вышло его выступление смешным и трогательным одновременно.

Клоун был в зеленой потрепанной шляпе, в полосатой футболке, в широких коричневых штанах и ботинках с излишне широкими носами. Лицо его было лишь слегка тронуто гримом.

Вот он вышел, присел на барьер, достал из кармана штанов дудочку и заиграл. Мелодия была чиста и печальна. Из корзины, оставленной униформистами, вылезла змея. Некоторое время она раскачивалась перед клоуном, потом, завороженная мелодией, переползала на барьер, осторожно клала голову на плечо клоуну, и они так и сидели, слегка покачиваясь в такт друг другу. Клоун закончил играть, но змее это не понравилось. Овившись вокруг руки клоуна, она пыталась удержать его рядом. Клоун пытался встать. Наконец, змея овивалась вокруг шеи клоуна, тот обреченно махал рукой, садился на барьер и вновь принимался наигрывать печальную мелодию. Змея тут же пристраивалась у него на плече. Так продолжалось несколько раз. Клоун смотрел на часы и печально разводил руками, показывая зрителям, что торопится. Наконец, он подзывал к себе униформиста и просил того сыграть на дудочке. Униформист начинал играть, Милованов вскакивал и пытался убежать, но змея вновь овивалась вокруг его шеи. Наконец, Милованов что-то говорил униформисту, тот кивал и они вставали. Впереди шел униформист и играл на дудочке, за ним клоун со змеей, прикорнувшей на его плече. Публика смеялась.

— Знаешь, — вдруг сказала Алла, — смешно и одновременно хочется плакать. Как он это делает?

Откуда я знал? Мне казалось, Милованов вообще не мог подобного. Если у машины нет своей души, как она может трогать чужие? И все-таки у Милованова это получалось.

В следующий выход, он вышел на арену с сигаретой. Инспектор манежа отнял у него горящую сигарету и сказал, что в цирке курить нельзя. И началось — клоун достает сигарету, инспектор ее отнимает. Клоун доставал сигареты отовсюду — из кармана, из шляпы, из ботинка, просил у кого-то из зрителей. Но едва он закуривал, инспектор манежа отнимал сигарету. Милованов обижался, передразнивал инспектора, пародировал его походку, мучительно думал, где ему раздобыть следующую, он даже доставал сигареты из пожарного ведра на щите, из каски пожарного, но все было бесполезно — инспектор манежа был неумолим. С каждым разом сигареты, которые закуривал клоун, были все больше, потом становились совсем маленькими, наконец, клоун брал сигарету и клал ее в рот. Инспектор манежа подходил к нему и спрашивал: «Опять куришь?» Клоун отрицательно мотал головой и в это время дым кольцами начинал идти у него из ушей.

Казалось, что Милованов не играет, а живет на манеже. Он заводил публику так, что ему начинали сочувствовать, дети предупреждали его о приближении инспектора, мужики подзывали, чтобы дать новую сигарету. Клоун издевался над инспектором, пряча сигарету в карман, который потом демонстративно выворачивал, показывая инспектору и зрителям, что в кармане ничего нет, в то время как дым начинал идти из другого кармана, потом из-под шляпы, и в конце концов из кармана самого инспектора манежа. Тот в испуге хватался за карман, грозил клоуну, а тот радостно убегал с манежа.

— Ты знаешь, — сказала Алла, — а он настоящий артист!

Знала бы она, о ком говорит эти слова! Мне кажется, искусственный Милованов понимал в природе смеха больше любого человека.

— Где ты его нашел? — спросила Алла.

— У отца, — легко солгал я. — Он был там вместе с братом.

И вдруг понял, что это никакая не ложь, я сказал правду. Все так и было — Милованов с братом ездили к отцу. Какая разница, из чего Валентин был сделан? Гораздо важнее, как он думал, и еще важнее — что он заставлял чувствовать других людей.

— А мой с хозяином на рыбалку уехал, — неожиданно сказала Алла. — Кольпинский, чаем даму напоишь?

Откровенно говоря, мне понравилось, как она это сказала!

И странное дело — при любом упоминании об ее муже я чувствовал раздражение. Словно эти упоминания отнимали у меня что-то.

После цирка мы поехали ко мне домой.

Мы пили вино, Алла сидела на кровати в моей рубашке, которая на ней выглядела домашним халатом. Я смотрел на нее, чувствуя нетерпеливое желание. Такое со мной было впервые.

— Кольпинский, — тихо сказала Алла. — Ты так смотришь...

Я увлек ее на подушку и замер, чувствуя, как совсем рядом нетерпеливо бьется ее сердце.

— О чем ты думаешь? — тихо спросила Алла.

Может это кому-нибудь покажется странным, но я думал о том, как коротка наша жизнь. Кажется, генерал был прав, и в самом деле мне пора определяться. Вот мы с Аллой постареем, потом настанет время уходить, а вечный клоун будет разыгрывать на арене цирка все новые и новые репризы. Новые зрители будут смеяться над его пантомимами, он будет жить на сцене, постепенно все больше и больше превращаясь в человека. Поймет ли он когда-нибудь невыносимую тяжесть своего бытия?

И я задавал себе вопрос, на который у меня не было ответа.

Каково ему, единственно нормальному, хоть и искусственному, человеку, среди нашего разношерстного стада, именующего себя людьми?

Царицын, май 2009 года.

Вечером, возвратившись с работы, он уходил гулять в парк.

Шорох влажной зеленой листвы успокаивал, в воздухе пахло пряными травами, сквозь заросли пробивались испуганные огоньки оленьих глаз. Иногда на тропинку перед идущим Измайловым выбегал пыхтящий ежик, деловито заготовляющий грибы и ягоды для будущей зимовки. Поначалу еж, сталкиваясь с человеком, пугался, сворачивался в круглый колючий шарик, но постепенно начал понимать, что неторопливо идущий человек с тросточкой в руках не представляет для него никакой опасности. Теперь они просто обходили друг друга — ежик шел своей дорогой, а человек — своей.

Более всего Измайлов любил гулять по парку после дождя, когда обострялись все лесные запахи. В воздухе сладко пахло прелой листвой, нарождающимися грибами, лесными цветами, и в эти ароматы вплетался запах сырости, скрытого в деревьях болотного озерца, где среди ряски и широких глянцевых листьев кувшинок плавали забавные лягушки, топырящие в стороны перепончатые лапки и нагло разглядывающие человека черными бусинками глаз.

Посидев на скамье около заросшего озерца, Измайлов отправлялся в сосновую рощу кормить беспокойно цокающих белок, которые стремительно носились по рыжим чешуйчатым стволам. Белки к лакомствам привыкли быстро — заметив Андрея, они принимались забавно верещать на разные голоса, спускались ниже, выхватывая из рук очищенные орехи и черные сухарики, а некоторые, самые отважные, садились к нему на плечи, зорко следя за тем, чтобы подруги не перехватили угощение, которое они считали своей собственностью.

Завершив прогулку, Измайлов отправлялся спать. Без этих прогулок он просто не выдержал бы ритма жизни. Прогулки давали ему заряд на весь следующий день. А силы, особенно душевные, Измайлову были необходимы. Ему исполнилось шестьдесят лет, и он был основателем империи «Трикстер», которая изготавливала и продавала разнообразные детские игрушки, начиная от примитивных пластмассовых кубиков, из которых самые маленькие потребители его продукции собирали изображения животных и птиц, и заканчивая сложнейшими многобайтовыми компьютерными игрушками. В империю Измайлова входило мощное конструкторское бюро, которое разрабатывало новые игрушки, компьютерный центр, осуществляющий сложнейшие расчеты по многомерной графике, десятки фабрик по всему миру, где изготавливались игрушки, и склады во всех столицах мира, позволяющие вести ежедневную оптовую торговлю. Содержание империи требовало значительных расходов, но прибыль была еще большей. Не такая большая, как у потомков Билла Гейтса, — те могли покупать пассажирский «Боинг» каждые сорок семь минут, но все же вызывающая уважение — сам Измайлов мог бы позволить себе покупать «Боинг» каждые пять часов, но он не тратил деньги, потому что не занимался пассажирскими перевозками. А для чего иного были нужны огромные аэробусы?