— Да слышал я эти песни, — сказал Гарик. — Сладкие песни сирен. Позер ты, Казакеев. Позер и фат. Не боишься?

— А чего мне бояться? — презрительно согнул бровь хозяин номера. — Этой шпане еще расти и расти, у них еще интеллект на нулевой отметке.

— Среди них тоже разные люди бывают, — Гарик встал. — Не один ты такой, найдутся и другие, которым захочется парой ходов в дамки пройти. Ты ведь не забыл, как наш конвент именуется?

Казакеев демонстративно принялся оглядывать себя в зеркало.

— Дорогу осилит идущий, — сказал он. — Вот и пусть поспешают, если осилить хотят. Кишка у них тонка, масштабного им не поднять.

Пьянки, с которых начинаются конвенты, обязательно заканчиваются организационными мероприятиями. Можно сказать, что все возлияния подводят участников к тому, что мероприятие пора заканчивать. Некоторые спросят: а банкет? Правильно, банкет. Эта официальная пьянка, которая случается после награждения достойных, подводит итог всему случившемуся. Застолье после награждения сродни песне об Олимпийском мишке — всем сразу становится ясно, что пора улетать.

Но до банкета было еще достаточно далеко, все обреченно сидели в концертном зале, и Гарик радовался, что не попал в президиум. Еще не выступил с докладом о «желтой» прессе харьковский участник конвента Альберт Сало, который, несомненно, заготовил для пишущей бульварной братии цветастые хулиганистые эпитеты и сравнения, свидетельствующие об остроте ума выпады, различного рода ссылки на изречения давно умерших мудрецов — и все это для того, чтобы камня на камне не оставить от желающих вырастить добродетель из семян порока. Сам Альберт Сало только загадочно усмехался и щедро разбрасывал намеки, из которых следовало, что доклад его навсегда похоронит бульварную журналистику.

Но прежде подступила торжественная минута.

Пока раздавали поощрительные призы начинающим пэтэушникам и представителям славного племени уличных «бакланов», пока объявляли десятку лучших, народ в зале резвился и обсуждал убийство Телорезова. Все сходились на том, что, судя по нестандартному исполнению, задумано оно было человеком талантливым и,безусловно, любящим свое дело. К Андрею Романовичу большинство относилось как к славному пережитку прошлого: хорошо начав в восьмидесятых, он постепенно отошел от собственных почти классических дел и больше упирал на массовость, поэтому молодежь его боготворила, а старички, начинавшие в одно время с Телорезовым, относились к нему с нескрываемой иронией — ну, удивил, старичок, удивил, всего-то шесть подростков за неделю и одним и тем же перочинным ножом?

Поэтому весть ведущего о посмертном присуждении премии «Киллеркона» за истекший год ветерану клуба Телорезову в зале приняли неоднозначно, о чем свидетельствовал ропот, прошедший по рядам.

Ведущий заговорил о Гран-при. В зале наступила мертвая тишина. Номинационные списки получили все, а потому знали, что регламентом конвента вручение Гран-при просто не предусматривалось, ввиду общего низкого уровня совершенных в текущем году убийств. Но одно дело это прочитать, и совсем иное — услышать из уст представителя оргкомитета.

Гарик вышел к трибуне, глянул в зал. Ощущение было такое, что он сидел под прицелом двух сотен револьверов и пистолетов разного калибра.

Известие о том, что Гран-при вручаться не будет, зал встретил сдержанным рокотом, потом вдруг резко и пронзительно засвистел Казакеев, его нестройно, но дружно поддержали, но Гарик Московский хладнокровно дождался, когда крики и свист стихнут, и поднял руку.

— Тем не менее, — сказал он, — жюри приняло решение о вручении специальной премии за мастерство и изысканность формы. В этом году лауреатом премии за работу «Графическое выражение константы неопределенности в эфирном времени НТВ» стал небезызвестный участникам нашего конвента Михаил Казакеев!

В зале вразнобой захлопали.

Казакеев встал, одернул пиджак и горделивый, как петух, отправился к сцене. Все это время Гарика не отпускали нехорошие предчувствия. Сами знаете, неприятности обычно приходят, когда их не ждут, но если неприятности все-таки ждут! Тогда они не приходят, они сваливаются вам на голову, сваливаются в полном объеме, когда одна неприятность тянет за собой другую, и так пока все они не кончатся.

— Казакееву-то за что? — послышался изумленный шепот в первом ряду.

— Не за что, а за кого, — объяснили удивившемуся. — Телорезова он уделал, вот и сподобился.

— Только мозги затуманивают, — с досадой сказали в первом ряду уже в полный голос. — Графическое выражение принципа неопределенности! Да еще в эфирном времени! Нет, чтобы просто и прямо, как президент говаривал, — замочить в сортире! А что же он — своего?

— В таких делах своих не бывает, — отозвались из третьего ряда. — В нашем деле все чужие!

Казакеев поднялся на сцену, принял из рук ведущего золотую фигурку Джека Потрошителя и победно вскинул ее над головой. Однако сказать он ничего не успел — на желтоватом лбу у него вдруг появилась темная вишенка, а с галерки долетел негромкий хлопок выстрела.

Вот они, предчувствия! Вот они, неприятности!

Гарик вскинул голову. Он уже догадывался, кого увидит вверху, и не ошибся — отбросив снайперскую винтовку в сторону, на галерке вырос возбужденный сибиряк Андрюша. Похоже, он тоже понял, как завоевываются главные призы, а потому, застрелив Казакеева, не собирался останавливаться на достигнутом — рука его закончила отчаянный замах, и темное ребристое яйцо «лимонки» уже неотвратимо летело в сидящий на сцене президиум.

Царицын, 21 мая — 6 июля 2004 года.

Их подарил мне приятель. На день рождения.

Мне тогда исполнилось тридцать два года, а приятель был известным изобретателем и рационализатором, его за это дважды объявляли вредителем и один раз давали Сталинскую премию. По причине длительного пребывания в магаданских лагерях мой приятель, которого звали Иваном Ивановичем Терентьевым, был сух, жилист, тверд и темнолиц, словно там, где он сидел свои сроки, вечно палило солнце. Холил он в строгом синем костюме, на лацкане которого постоянно горел кругляш лауреатской медали.

— Вот, Славочка, — смущенно покашливая, сказал Иван Иванович. — Хочу тебе сделать подарок. Мое последнее изобретение — самонадевающиеся ботинки. Только не спрашивай, как мне это удалось. Понимаешь, кибернетика все еще в лженауках ходит, как бы неприятностей не случилось

Поколебавшись, я все же принял подарок. Раскрыв коробку, я обнаружил пару черных ботинок с надписью «Скороход» на ярлычках.

— Ты на это не смотри, — сказал Терентьев. — Ботинки наши, советские, но хорошие. Сколько в них разного оборудования втиснуто! Часть я и подошве разместил, а часть в носках ботинок. Они ведь все равно не используются. А размер твой, я ведь специально подбирал

— А пользоваться? Пользоваться ими как?

— Просто, — сказал изобретатель. — Видишь черные кнопочки? Нажимаешь их и ставишь ботинки в прихожей. Все. После нажатия кнопок они все сделают сами.

После того, как гости разъехались, я убрал со стола. Некоторое время я разглядывая ботинки. Конечно, дареному коню в зубы не смотрят, но ботинки меня смущали. Правда, ничего особенного я в них не увидел, более того, все сказанное приятелем показалось мне шуткой, не более. Поколебавшись, я нажал на две черных кнопочки, поставил ботинки в прихожей и отправился смотреть телевизор. Тогда у меня был телевизор «КВН», теперь народ даже марки такой не знает. Экранчик у него был маленький, но впереди стояла увеличивающая линза.

Спустя некоторое время я почувствовал, как что-то толкается в ноги.

Посмотрев вниз, я увидел ботинки. Ботинки пытались налезть мне на ноги. Я вытянул ноги и стал с любопытством ждать, чем все это закончится. Ботинки полностью расшнуровались и, высунув черные языки, пытались выполнить поставленную перед собой задачу. Беда заключалась в том, что левый ботинок пытался надеться на правую ногу, а второй, как и следовало ожидать, пытался зашнуроваться на левой.