Борис Александрович Завгородний, безработный сорока семи лет, лежал в своей комнате на спине и мрачно разглядывал разноцветные корешки книг на полках. Настроение было... Да о каком настроении можно было говорить, когда опять приходила бывшая жена, эта ядовитая кобра, которая закрыла одну комнату на замок и сушила в этой комнате рыбу. Несмотря на запертую дверь, запах рыбы разносился на всю квартиру.

Господи! Можно ли было назвать все это квартирой?! Порой Борису не хотелось выходить из комнаты, где царило относительное благополучие. Сидеть в обшарпанном туалете не доставляло особого удовольствия, как и купаться в ванной комнате, где ободранные давно не крашенные стены совсем не радовали глаз.

Да, похоже, что жизнь дала трещину, и трещину основательную, внешней косметикой ее не приукрасить, как не скрыть мохнатую паутину в углу коридора. Паутину эту, правда, можно было спокойно снять веником, но Завгороднему заниматься уборкой было лень, да и смысла особого он в этом не видел, — все равно пауки затянут угол снова.

Вот так, под пятьдесят уже ему было, а ничего в жизни не случилось. Не было у Завгороднего в жизни положения, но, надо сказать, он особо не стремился это положение завоевать; не было семьи, был пацан, который отсидел срок за участие в вооруженном ограблении, — жена, сучка, не могла мальчишку нормально воспитать, улица пацана воспитывала и, честно сказать, воспитала неудачно. Родителей мальчишка ни в грош не ставит, считает, что вся жизнь должна проходить в кайфе, а на кайф нужна копеечка. А с кого ему эту копеечку выжимать? Известное дело, с дорогих родителей. Отстегивайте, раз на свет божий произвели!

При воспоминании о деньгах настроение Бориса испортилось окончательно. И так на душе было сумрачно, как в дождливую погоду, а тут вообще все затянуло непроглядной грозовой темнотой.

Последние годы ему приходилось горбиться на сестру, стоять на рынке, торговать каким-то паршивым барахлом за полтинник в неделю. Будь она проклята, такая жизнь, врагу бы своему Борис не пожелал такой жизни. Ездить на автобусе в Москву, рискуя в дороге нарваться на рэкетиров, а то и обычных грабителей, везти эти тряпки домой, а потом стоять и продавать их по кем-то указанным ценам. Хорошо, если клиент подвернется неразборчивый и с него удастся сорвать пару лишних червонцев, о которых сеструхе знать совсем необязательно и которые могли несколько скрасить тоскливую жизнь.

А ведь были, были счастливые деньки, когда он объехал половину Союза, в Италии побывал, в Монте-Карло с известным американским фантастом Гарри Гаррисоном бухал, да и вообще был фэном номер один в Союзе. Даже в журнале «Парус» о нем писали, так прямо и называли — фэн номер один. Первый номер, вот так. Первым номером он был, пока не началась эта клятая перестройка. Впрочем, не надо себе врать, первые годы перестройки были для Бориса на редкость удачными. Даже несколько книг своих знакомых, пишущих фантастику, издал. Да и «Волгокон» с приглашением советских и зарубежных писателей и любителей фантастики провел. Веселенькое было время.

Раньше у Бориса на кухне стоял огромный аквариум, в мутнозеленой воде которого за толстыми стеклами жил большой морской окунь, ленивый и большеротый, как уличная проститутка. Тогда еще Завгородний имел возможность кормить это морское чудовище кусочками плавленого сыра и мелко нарезанными полосочками любительской колбасы. Сейчас денег на колбасу не было, и Борис скорее бы зажарил окуня, чем тратился бы на его пропитание. Хорошо, что при отъезде в Питер он этого окуня подарил одному своему приятелю. Вместе с аквариумом, разумеется.

Завгородний встал и принялся рыться в стопках бумаг, занимавших весь стол. Ему повезло, и пакет с материалами «Волгокона» он нашел почти сразу. Завалившись на диван, он принялся просматривать программки, конверты, статьи, посвященные «Волгокону», и так этим увлекся, что не сразу услышал стук во входную дверь, но стучали громко и, похоже, уже ногами. Борис Александрович с трудом поднялся и неохотно поплелся открывать дверь.

За дверью стоял Леха Баптист, приехавший несколько дней назад из Краснодара и принимаемый Завгородним по законам фэновского гостеприимства, — когда разносолов не готовят, но делят с гостем последнюю пачку овсянки, а все свободные деньги уходят на бухаловку, которой сопровождаются вечерние и ночные культурные разговоры.

Лехе было чуть за тридцать. Он был невысоким и худощавым, с внимательными карими глазами, этакая смесь жулика, фантазера и бабского угодника. В последнем Леха преуспевал, потому и звали его Баптистом, не за приверженность к баптизму, наоборот, сознание Лехи тяготело к индуистским божествам. Баптистом его прозвали за способность тискать баб в любых количествах и любых, пусть даже антисанитарных, условиях. Женщины вокруг Лехи кружились мотыльками, хотя при виде его маслянисто и ласково поблескивающих глазок было ясно, что такой поматросит и обязательно бросит. Волосы у Лехи были крашеными и оттого пегими, а нижнюю часть лица обрамляла такая же пегая реденькая бороденка. Поселившись у Завгороднего, Леха Баптист половину первого дня обживался, вторую половину восстанавливал прежние связи с волгоградскими женщинами, а весь последующий день заводил связи новые, причем активное участие в налаживании таких связей играли прежние знакомые Лехи. Потом два дня его не было, и где его носило, знали только два древних божества — Вакх и Афродита, но они жили в солнечной Греции, а это было слишком далеко, чтобы расспрашивать их об этом.

Явившийся Леха Баптист был усталым и даже, можно сказать, изможденным, но это была сладкая усталость человека, тратившего силы на получение собственного удовольствия. В том, что такое удовольствие было получено, сомневаться не приходилось, уж больно самодовольно и медвяно поблескивали его сытые и умиротворенные глазки.

Оказалось, что Леха явился не один. С ним была какая-то соплюшка лет шестнадцати, ну, от силы, семнадцати. Судя по ее внешнему виду, девица особым интеллектом обременена не была, а ее речь, полная вульгарных словечек из ново-молодежного жаргона, могла бы покоробить даже быкующих на дискотеках подростков. Вид у нее был соответствующий — линялые джинсы, кофточка, открывающая впалый живот с выпирающими ребрами, копна растрепанных и давно не мытых волос над грубоватым, но миловидным личиком, на котором выделялись фиолетовые от ядовитой помады губы и блудливо шарящие по сторонам глаза. Девица внимательно и бесстыже оглядела Завгороднего, оценила его, и видно было, что особого интереса Борис Александрович у нее не вызвал.

Они прошли в комнату, где девица немедленно принялась обживаться. Количество книг, особенно на иностранных языках, ее потрясло, но не восхитило. Похоже, что любителей чтения девица держала где-то между импотентами и дебилами.

Леха Баптист рухнул в кресло и, не стесняясь девицы, начал жаловаться на жизнь. Причины для жалобы были — Леха позавчера отправился к одной из своих прежних знакомых, из числа тех, с которыми он общался в прошлом году. Девица была опробованная, но коварная — даже не сказала Лехе, что вышла замуж. Тем более она его не предупредила, что этот муж может вернуться домой в любое время. А он и вернулся. Появился, подлюга, в самый разгар брачного танца, доставив Лехе несколько незабываемых, но малоприятных минут.