— Кси-ир?

— Не знаю, — хмуро сказал Аркан. — А ну, Машка, вали за мать. Не мешай человеку убираться!

Пантерка вытянула лапу и мягко цапнула Аркана за плечо. Аркан стряхнул ее лапу, брызнул в зверя струйкой воды. Обычно они так играли, но сейчас шутка получилась вымученной.

— Вали, Машка, вали! — снова сказал Аркан. — Не до тебя сейчас!

Он бросил шланг на пол и вышел из вивария.

По коридору навстречу ему шел Федор Захарович Ланской. На белом халате его выделялись два высохших бурых пятна. Ланской задумчиво улыбался. Стеклышки его круглых очков увеличивали глаза, и оттого вид у доктора был очень странным. «Как вурдалак, блин! — неприязненно подумал Аркан. — Щерится, слово крови насосался!»

— Вы в клетках убрали? — остановился Ланской, поравнявшись с Арканом.

— Только что, — хмуро сказал Аркан и остановился. А как тут не остановишься, если этот ученый хмырь дорогу тебе перекрыл.

— А грязные реторты вымыли?

— Сохнут уже, — Аркан попытался обойти Ланского, но у него ничего не получилось. Слишком уж коридор узким был.

— Вы чем-то недовольны? — Федор Захарович взялся за пуговицу на куртке Аркана, буравя собеседника водянисто-голубыми глазами.

— Да чем я могу недовольным быть? — отводя глаза, сказал Аркан. — Я на вас да Николая Николаевича молиться должен. Сыт, пьян, и нос, блин, в табаке.

Ланской отпустил его пуговицу.

— Вы этих мальчишек не особо слушайте, — неловко сказал доктор. — Мы здесь самой настоящей наукой занимаемся, только эти сопляки ничего не понимают.

— Да мне-то что? — грубо сказал Аркан. — Занимайтесь на здоровье. Мне с вашей науки не холодно и не жарко. Меня вот к делу поставили, кормежка нормальная, сплю в тепле, угощают иной раз, соточку-другую от души нальют. Чего нормальному человеку еще надо? А в этой вашей науке я все равно ни хрена не соображаю.

— Да-да, конечно, — закивал Ланской, наконец, пропуская Аркана.

Но тут уж Аркан сам нахально остановился.

— Вы... это... Федор Захарыч, — он как можно жалостливее заглянул доктору в холодные глаза. — Вы про выпивку мою Николай Николаевичу не говорите, лады? Холодает уже, выгонит он меня, так куда я пойду? А я уж... это... отработаю, как говорится. Я чего, пацаны зашли выпить и мне налили. Праздник у них сегодня. У этого... у Витька.

— А что за праздник? — удивленно спросил Ланской.

— Дак... это... он и сказать не успел, вы нас застукали, — продолжал придуряться Аркан. — Не, я вас понимаю, мне тоже придется Николаю Николаевичу про выпивку сказать, он всем, что у нас происходит, интересуется. Но я ведь могу сказать, что пацаны одни пили. Не заложите, Федор Захарыч?

Известие о том, что Аркан является в лаборатории стукачком, на Ланского подействовало ошеломляюще. Он вскинул глаза, хотел что-то спросить, но сдержался.

— Ладно... Аркан... — сказал он. — Можете быть уверены, я тоже никому ничего не скажу. Кстати... все вас — Аркан, Аркан... Зовут-то вас как?

Аркан ловко изобразил на своей физиономии смущение.

— Да какие у нас имена, — пробормотал он. — Это вы, люди ученые, вам без имени отчества, ну, прямо, никак. В кандидатской же кликуху не укажешь. А мы — люди не гордые, хоть горшком назовите, только в зону сажать не надо.

Грубоватая льстивость Аркана Ланскому определенно понравилась. Доктор покровительственно похлопал служителя по плечу.

— Ладно, — благодушно сказал он. — Мы же свои люди, Аркан. Одно дело делаем, хоть и по-разному.

Поправив очки, Ланской двинулся по коридору.

Аркан прошел в свою комнату и сел на разворошенную постель.

«Тот еще хмырь, — без особой злобы подумал он о Ланском. — Одно мы дело делаем! Нет, браток, вы свою колоду карт раскидываете, а у меня — своя. В свою вы все козырьки свели, а мне, блин, один цвет оставили!» Вспоминать о пропавшем пантеренке не хотелось. Пропал кошенок ни за понюх табаку! Пал смертью храбрых во славу науки для толстобрюхих. А братишки пантеренка не особо и волнуются. Только сестричка, блин, изнервничалась вся, измяукалась. Ишь разнервничалась, даже заговорила по-человечески. А что ей на все вопросы Аркан сказать может, если он сам обо всем с чужого голоса песни поет. Хреново все было, но сделать Аркан ничего не мог. Он сам жил в клетке, как это самое зверье. Некуда ему было пойти, а когда идти некуда, то клетка, даже если на ней засовов нет, самая крепкая и прочная, она не запорами, она безысходностью держит

Аркан встал, прикрыл дверь и осторожно потянул из своего тайничка под кроватью деньги. Пачечка была внушительная, но относительно мала в сумме. Червонцы, полтинники, те самые сторублевки, что Буркан ему накануне отдал. С такими деньгами только в зоне можно пожить, там рубль иначе ценится. Ну, на воле месячишка два погулять. Он вновь спрятал деньги и вернулся на койку. Просто так, конечно, все не закончится. Зверей в покое никто не оставит. С одной стороны, самому Аркану все это должно быть до фонаря, были, скажем. пантерята, потом медвежат привезут. Какая ему разница кого растить и за кого бабки получать. Накопить сколько можно и дергать в деревню, там тетка еще, наверное, жива. А нет — так домик купить можно, сейчас из деревни бегут все, и взять хилый домишко можно совсем дешево. Но все это было с одной стороны, а с другой... Много чего было с другой стороны, а главное, что с другой стороны находилась его собственная душа, которая пружинисто противилась тому, что происходило.

Два дня прошло в каком-то напряжении, хотя внешне ничего особенного не происходило. С животными Аркан общался только во время уборок помещения и кормежки и отводил взгляд в сторону, чтобы не встречаться с вопросительным взглядом Миами. Похоже, что пантерочка пыталась что-то сказать, а, скорее всего, спросить, но Аркан ловко избегал ее вопросов. Все равно ответить на эти вопросы он не мог.

Михиль со своими шестерками не появлялся, лаборанты выполняли указания своего шефа, а сам доктор Ланской работал много и напряженно, порой он задерживался до позднего вечера, а на улице его терпеливо ждал в машине шофер. Чем занимался Ланской, Аркан даже не пытался понять. Гены, хромосомы — легче было поверить в Бога, чем разобраться в этой гадости. Чтобы во всем этом разобраться, надо было в детстве много книжек читать, а Аркан из всей этой научной мутотени только про Мичурина читал, как тот лимон на яблони прививал.

Однажды вечером к нему в комнату пришла Миами. Опять, зараза хвостатая, клетку открыла. Но в этом Аркан сам виноват был. А не забывай на засов контрольный замок вешать! Бесцеремонно забравшись на постель, пантерка вытянулась поверх одеяла и долгим пристальным взглядом уставилась на Аркана. Некоторое время тот отводил глаза, потом глянул на большую редковолосую кошку, почесал ее меж треугольных острых ушей и тоскливо вздохнул.

— Кс-сиир? — вопросительно мяукнула пантера. — Ис-скал?

Аркан помолчал, собираясь с духом, потом прямо брякнул.

— Нет больше Ксира. Кокнули его, поняла?

На мордочке Миами появилось недоуменное и обиженное выражение.

Ее выпуклый лоб пошел морщинами, из-под черного обрамления пасти на мгновение блеснули белые клыки.

— Не ш-жить? — прошипела она.

— Вот именно, — сказал Аркан. — Убили его эти, блин, охотнички. Нет Ксира, и никогда больше не будет.

Миами задумалась. Морда у нее стала совсем печальной, а потом Аркан с удивлением заметил, что по мохнатым щечкам Миами текут слезы. Аркану стало совсем нехорошо, он вдруг почувствовал щемящую жалость к животному и, подсев ближе, он принялся утешать ее, как умел, — поглаживая шелковистую спину и почесывая баки. «Глупая животина, — подумал он. — А надо же, как переживает!» Но тут ему в голову пришла мысль, что не такая пантерка и глупая, вот уже и разговаривать научилась, понимает все, а переживает похлеще многих людей.

А на следующий день люди Михиля приехали снова. Приехали они на том же грузовике, что увозил Ксира, похоже, что и клетка была той же самой. При виде михилевских мордоворотов, хищники всполошились. Пантерята забились за спину матери, Миами яростно мяукала, а самцы щерились острыми клыками и покидать клетку явно не желали. На этот раз выбирал сам Илья Федорович. Некоторое время он стоял у клетки, задумчиво покусывая нижнюю губу.