Миша сидел в третьем ряду с краю и не записал ни строки, и в этот раз обнаружил это сразу.

Демонстрацию устроили после перерыва, в нижнем зале, где вдоль стен стояли столы.

Их было четыре.

На первом лежали весы.

Не образцовые — обыкновенные, товарные, снятые с одиннадцати станций Рязано-Уральской дороги по требованию министерства финансов и свезённые сюда за три месяца.

— Одиннадцать штук, — говорил молодой поверитель, водя указкой по таблице. — Проверены на одном грузе. Отклонение от истинного веса: наименьшее — три десятых процента в пользу дороги. Наибольшее — два и одна десятая процента в пользу отправителя.

Витте подошёл к столу.

Он подошёл первым и стоял, наклонившись над таблицей, дольше всех.

— Повторите последнее.

— Два и одна десятая, ваше высокопревосходительство.

— На одной станции.

— На станции Грязи, — сказал поверитель. — Коромысло правлено кузнецом в восемьдесят девятом году, о чём есть отметка.

Витте выпрямился.

— Сколько эта дорога везёт в год?

Ему назвали.

Он посчитал в уме — это заняло секунды три — и не сказал ничего, и лицо у него стало нехорошее.

— А по всем дорогам? — спросил кто-то сзади.

— По всем дорогам никто не проверял, — сказал Менделеев. — Мы взяли одну и то по особому требованию.

На втором столе лежали аршины и безмены.

Аршинов было девятнадцать, купленных Аркадием и людьми Палаты в лавках четырёх городов, по обыкновенной цене, без объявления, зачем.

Разница между самым коротким и самым длинным составляла три четверти вершка.

— На отрезе в двадцать аршин, — сказал поверитель, — это полтора аршина сукна. При цене в рубль сорок — два рубля десять копеек с покупателя.

Третий стол был аптекарский.

Тут не было ни весов, ни гирь. Тут стояли крошечные разновески в стеклянных коробочках, и было их девять комплектов, и рядом лежала таблица.

— Гран, скрупул, драхма, — сказал Менделеев сам, отодвинув поверителя. — Милостивые государи, подойдите ближе, тут смотреть нечего, тут надо слушать.

Он поднял пинцетом крошечную гирьку.

— Девять комплектов из девяти городских аптек. Куплены нашими людьми у поставщиков аптекарского товара. Семь в допуске. Два — нет.

Он положил гирьку.

— В одном из двух гран занижен на одиннадцать сотых. Одиннадцать сотых грана, господа. Это ничто. Это пылинка.

Он оглядел зал.

— А теперь возьмите порошок, в котором действующего вещества полграна, и умножьте ошибку на двенадцать приёмов. И имейте в виду, что бывают вещества, у которых лечебная доза и смертельная различаются вчетверо.

Он помолчал.

— Я не утверждаю, что кто-то от этого умер. Я утверждаю, что если бы умер, мы бы не узнали.

Четвёртый стол был военный, и у него стоял генерал.

На столе лежали калибромеры и лежали три латунных цилиндрика.

— Заряд отвешивается по весу, — говорил артиллерийский полковник, присланный от ведомства и явно не понимавший, зачем его сюда прислали. — На заводе своими весами, на полигоне своими. Разница обнаружилась случайно, в девяносто первом, при разборе рассеивания.

— Какая разница?

— Восемь золотников на пуд, — сказал полковник. — Мы полгода искали причину в порохе.

Менделеев, слушавший это в стороне, вдруг повернулся.

— Я вам скажу, где вы её искали, — сказал он. — Вы её искали у меня. Я в девяносто первом году отвечал на четыре запроса о непостоянстве состава, и я тогда же писал, что состав постоянен и что надо смотреть весы. Мне ответили благодарностью.

Витте перехватил Мишу в коридоре.

— Ваше высочество. Два слова.

Он был возбуждён, что случалось с ним редко, и говорил быстрее обыкновенного.

— Вы понимаете, что тут сегодня показали?

— Понимаю.

— Ничего вы не понимаете, — сказал Витте с удовольствием. — Вы понимаете половину. Вы думаете, это про воровство. Это не про воровство.

Он остановился.

— Это про серию. Пока у меня на каждом заводе своя мера, я не могу заказать десять тысяч одинаковых предметов. Я могу заказать десять тысяч похожих, и каждый из них будет чинить тот, кто его сделал, до скончания века. А когда у меня будет одна мера — я закажу десять тысяч, и любую часть заменит любая другая, и это, ваше высочество, и есть промышленность. Всё прочее — кустари с медалями.

— Сергей Юльевич, я это слышал от Дмитрия Ивановича в мае прошлого года.

— И правильно слышали, — сказал Витте. — Только он это говорит двадцать лет, а я теперь буду за это платить.

Ордынцев подошёл позже, когда разъезжались.

Он не был возбуждён. Он был озабочен.

— Ваше высочество, вы довольны сегодняшним днём.

— Доволен.

— И напрасно.

Он сел в углу, у окна, и заговорил тише.

— Вы сегодня видели, как учреждение, никому не подчинённое по существу дела, объявило публично, что казённые весы на казённой дороге врут в пользу отправителя. И это правда, и это прекрасно.

— И?

— И через два года кто-нибудь придёт в эту палату с заводским железом для пушек, — сказал Ордынцев. — И палата скажет: не годится. И будет права. А в это время где-нибудь будет война, и другого железа не будет, потому что завод один.

Он посмотрел на Мишу.

— Что тогда?

— Тогда возьмут негодное.

— Возьмут, — сказал Ордынцев. — И правильно возьмут, потому что негодные пушки лучше, чем никаких. А палата будет права. И тот, кто взял, будет прав. И один из них потом сядет.

Он поднялся.

— Я не спорю с сегодняшним днём, ваше высочество. Я вам говорю, что вы завели в империи учреждение, которое умеет говорить «нет» и которому нельзя приказать. Такого до сих пор не было. И я до сих пор не знаю, хорошо это или дурно.

— А что бы вы сделали?

— То же самое, — сказал Ордынцев. — И так же не спал бы.

Отчёт Попечительства за два года Ольхин свёл к четырнадцати страницам, из которых Миша половину вычеркнул.

Осталось семь, и в них было вот что.

Школ, где кормят: семьдесят четыре в четырёх уездах. Детей по спискам три тысячи сто. Посещаемость в лучший месяц — шестьдесят восемь на сто против сорока одного два года назад. В худший — тридцать четыре против девяти.

Обуви школьной на полках: тысяча девятьсот пар. Утрачено за год восемьдесят шесть, из них тридцать одна списана по ветхости, а пятьдесят пять пропало, и по трём школам ведётся дознание.

Сельского санитарного запаса: триста сорок дворов. Проверено по описи за год триста двенадцать. У девятнадцати запас не сошёлся, доплата снята, у четверых восстановлена по исправлении.

В Волотовской волости в июле вспыхнуло.

Дело об этом Миша затребовал в августе и прочёл целиком, по числам, от первого листа до последнего.

Второго июля Аграфена Свиридова, из тех, что получают рубль в месяц, послала за фельдшером в Волотово, потому что у соседей слегли двое разом и потому что она это уже видела в девяносто втором. Фельдшер Ковригин приехал к вечеру. Он приехал к вечеру, а не через сутки, потому что был дома, а дома он был потому, что ему платят девять рублей в месяц за то, что его можно найти.

Третьего он телеграфировал Тарусову и в Козлов, шестью словами.

Четвёртого из козловского склада вышли известь, полотно и два котла — по накладной, составленной Бабиным, с указанием «негашёная», потому что после июня девяносто второго года это слово в накладных Попечительства пишется всегда.

Пятого груз был на месте. Он шёл по кодовому слову, и слово сработало, хотя человека по фамилии Овсянников в Рязани уже год как нет.

Шестого приехал Тарусов и открыл барак в пустующей школе, потому что школа стояла на каникулах и потому что в ней с прошлой осени была сысоевская печь, а значит, было чем греть воду.

Седьмого вышел лист. В нём стояло: где заболели, какие колодцы закрыты, куда идти с ведром, сколько мест свободно и сколько человек вышло из барака живыми за первые сутки. Реутов набрал его в Козлове ночью и отправил утренним.