ВИЗУАЛИЗАЦИЯ

Незнакомый номер: Спишь, красивая?

Наташа: Это кто?

Она выдохнула, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. Конечно, она знала. Но хотела заставить его сказать это первым.

Незнакомый номер: Кто-то еще имеет наглость писать тебе в такое время, Киса? Кроме меня?

Улыбка сама собой потянула уголки ее губ. Наглость. Это его второе имя.

Наташа: Денис, откуда у тебя мой номер?

Пауза. Три точки пульсировали на экране, заставляя ее представить его лицо — самодовольную ухмылку, прищуренные глаза.

Незнакомый номер: Надя дала. На всякий случай. Сказала: «Если что». А у меня как раз случилось «что».

Наташа: Что случилось?

Она подняла бровь, ожидая какой-нибудь дурацкой отмазки.

Незнакомый номер: Бессонница. Острая, мучительная. И единственное лекарство — в соседней комнате. Выписываешь?

Наташа закатила глаза, но щеки предательски вспыхнули. Она быстро набрала ответ.

Наташа: Я патологоанатом, а не терапевт. И мое лекарство — сон. И тебе советую.

Незнакомый номер: Не помогает. Только хуже. Теперь я еще и представляю, как ты там, … в этой пижамке. Это должен быть криминал — так мучить человека.

Наташа: Это твои фантазии тебя мучают, а не я. Выключи телефон и закрой глаза.

Незнакомый номер: Закрою. Если ты пообещаешь присниться. В той самой пижамке.

Наташа: Денис…

Незнакомый номер: Ладно, ладно. Спокойной ночи, Киса. Сладких снов. Но если передумаешь… дверь не заперта

Уснула Наташа быстро, измотанная дорогой и эмоциями. Но сон был тревожным и обрывистым: какие-то тени, незнакомые голоса, чувство потерянности. Проснулась она от сухости во рту — так сильно захотелось пить, что стало невозможно терпеть.

Осторожно, чтобы не скрипеть половицами, она накинула халат поверх той самой шелковой пижамы и босиком спустилась по темной лестнице. Дом был погружен в глубокий, неподвижный сон, нарушаемый лишь тиканьем старых часов в гостиной.

В холодильнике нашлась бутылка с холодной газировкой. Наташа налила себе полный стакан и жадно сделала несколько глотков, чувствуя, как жидкость освежает горло. Она облокотилась о столешницу, прислушиваясь к тишине, и в этот момент почувствовала, что не одна.

Она медленно обернулась.

В дверном проеме, освещенный голубоватым светом от дисплея холодильника, стоял Денис. На нем были только темные спортивные брюки, натянутые на низкие бедра, и ничего больше. Грудь и плечи, казалось, излучали тепло в прохладном воздухе кухни. Волосы были растрепаны, а в глазах стояла не сонная мутность, а ясная, бдительная внимательность. Как будто он и не спал.

— Ночной дозор, Киса? — его голос был тихим, хриплым от сна, и от этого еще более интимным.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— То же, что и ты. Пить захотелось. — Он сделал шаг вперед, и свет холодильника выхватил рельеф его пресса. — Хотя, если честно, я проснулся от мысли, что ты можешь спуститься. Интуиция.

— Ты помешанный, — выдохнула она, но не отступила, когда он подошел.

— Помешанный? Возможно. Дай попить, — попросил он, не глядя на стакан в ее руке, а глядя прямо ей в глаза.

— Возьми сам, — сказала Наташа, но не двигалась, завороженная.

— Не могу, — он слегка покачал головой, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. — Руки заняты.

— Чем?

— Удерживаю себя, чтобы не прикоснуться к тебе.

Воздух между ними стал густым и сладким, как мед. Наташа протянула ему стакан. Их пальцы соприкоснулись, и она почувствовала, как от этого прикосновения по всему телу пробежали мурашки.

Он взял стакан, его взгляд все еще был прикован к ее лицу, и медленно, не отрывая глаз, отпил. Адамово яблоко качнулось в его горле. Он поставил пустой стакан на стол с тихим стуком.

— Спасибо, — прошептал он. — А теперь… советую вернуться в постель, Наталья Сергеевна.

— Почему? — ее собственный голос прозвучал хрипло.

— Потому что если ты останешься здесь еще на минуту… — он сделал крошечный шаг вперед, и теперь от него исходило почти ощутимое тепло, — я не смогу отпустить тебя просто так. И нам обоим потом придется делать вид перед всеми, что ничего не было. А я… я плохой актер.

Он говорил почти шепотом, его губы были в сантиметрах от ее уха. Наташа замерла, парализованная этим вторжением, этой близостью, этим шепотом в ночной тишине.

— Я пойду спать, — прошептала она в ответ, но не сделала ни шага.

— Иди.

Но Наташа не двигалась. Ее ноги словно приросли к холодному кафельному полу. Взгляд скользнул вниз, по его груди, где темнели редкие, мягкие волосы, и дальше, к четкому рельефу пресса, где от линии груди вниз уходила темная, узкая дорожка, исчезающая под низкой посадкой штанов. Ее собственное дыхание перехватило. Она с ужасом осознала, что не хочет уходить.

Разница в десять лет. Когда она впервые услышала Nirvana, он, вероятно, слушал «Жили у бабуси». Это знание должно было охлаждать пыл. Но почему-то оно лишь заставляло ее думать, что у него должно быть феноменально быстрый метаболизм. И чертовски много энергии. «О, господи, Наташа, ты превращаешься в героиню порно для мамочек? Срочно нужно идти спать!»

Но взгляд ее предательски остановился на его губах — на их четкой, немного жесткой линии, которая сейчас была слегка приоткрыта. Денису больше не нужны были слова. Он все понял по ее глазам — по тому, как зрачки расширились, поглощая свет, по тому, как исчезла последняя тень сопротивления, оставив лишь чистую, испуганную жажду.

«Наташ, ну ты взрослая баба, чё ведешь-то себя, как школьница? Сказала ему, чтобы отвалил и с концами. Будет еще какой-то щегол глазки строить. Да за тобой министры ухаживают, профессоры. А здесь малолетка, мальчишка, который, небось, в соцсетях целыми днями сидит и на анимешки мастурбирует…»

Этот внутренний разнос, суровый и рациональный, как ее рабочий протокол, гремел у нее в голове, пока она механически резала сыр на тарелку. Логика была железной. Все аргументы – на ее стороне. Десять лет разницы. Племянник лучшей подруги. Его дерзкое, ничего не уважающее поведение.

Но почему же тогда, стоит ей услышать его смех из гостиной – громкий, заразительный, – все ее железные аргументы тают, как снежинка на горячей плите? Почему каждый его взгляд, брошенный через всю комнату, чувствуется ею как физическое прикосновение?

«Потому что ты дура, вот почему, – зло ответила она себе, с силой втыкая нож в головку сыра. – И потому что он не «малолетка». Он мужчина. И ты это прекрасно видела. Во всех подробностях».

Воспоминание о его фигуре в дверном проеме кухни, о его руках, прижимающих к себе, об этих чувственных, бесстыдных губах всплыло перед глазами с такой яркостью, что у нее перехватило дыхание. Это была не юношеская угловатость. Это была взрослая, осознанная сила. И его настойчивость была не мальчишеским баловством, а чем-то гораздо более серьезным.

Она вздохнула, поставив нож. Ее внутренний рационалист потерпел поражение. Разум проигрывал войну телу и какой-то давно забытой, дикой части ее души, которая откликалась на его вызов. Она не могла просто сказать, чтобы отвалил. Потому что часть ее… не хотела, чтобы он отвалил.

Это осознание было пугающим и пьянящим одновременно. Она посмотрела на свое отражение в темном стекле микроволновки. Женщина с серьезным лицом и абсолютно несерьезными мыслями.

После той сцены на кухне они больше не виделись. Вернее, пересекались, конечно же, но мимолетом, и обязательно в чьей-то компании. Что-то переменилось в Денисе. Он не задирал Наташу, и даже не пытался шутить в ее адрес. Возможно из-за того, что к четырем часам дом семейства Мигуновых заметно наполнился людьми. Сосед Леша, приезжающий сюда на зимние праздники с двумя сыновьями, чуть младше Дениса, зашел по приглашению самого Дениса. Они вчетвером сразу оживленно обсуждали трассы для сноуборда, заполнив прихожую грохотом скинутых ботинок и громкими, перебивающими друг друга голосами. Потом на стену кухни упал свет фар, во двор въехал тяжелый внедорожник Володи Мигунова. Раздались голоса, весёлые, звонкие. Двор наполнился смехом. А затем в дом ввалилась толпа раскрасневшихся от мороза людей.