Наташа выключила зажигание, посмотрела на приборную панель. Стрелка топлива показывала четверть бака. Хватит, чтобы прогреть машину, подумала она. Хватит, чтобы переждать метель. Хватит, чтобы подумать, что делать дальше.

Она завела двигатель снова, включила печку на полную. Тёплый воздух подул в лицо, и она выдохнула с облегчением. Всё будет хорошо. Сейчас метель утихнет, она выберется, доедет до города, снимет номер в гостинице, выспится, а завтра...

А завтра что? Завтра она снова будет одна. В своей квартире. В своей работе. В своей жизни, где нет места для него. Где она сама не оставила места.

Она достала телефон. Ноль сигнала. Попробовала набрать 112 — вызов не проходил. Написала сообщение Денису — не отправлялось. Надя, Володя, скорая — всё уходило в никуда, в эту белую, глухую пустоту.

— Отлично, — сказала она вслух. — Просто отлично.

Прошёл час. Метель не утихала. Стрелка топлива опустилась до красной отметки. Печка дула уже не так горячо, и Наташа начала чувствовать холод. Сначала пальцы — они онемели, перестали слушаться. Потом ноги.

Стрелка топлива легла на ноль. Двигатель чихнул и заглох. Печка дунула последний раз холодным воздухом и затихла. В салоне стало тихо. Очень тихо. Только ветер выл за окнами, заметая машину всё глубже, всё плотнее.

— Не спи, — сказала она себе. — Не спи, Наташа. Ты знаешь, что будет, если заснёшь.

Она знала. Каждую зиму к ним в морг привозили замёрзших. Сначала им становится тепло, а потом они засыпают. И не просыпаются. Она помнила их лица — спокойные, почти счастливые. Она не хотела быть среди них.

Она начала двигаться. Сжимать-разжимать пальцы, топать ногами, делать какие-то дурацкие упражнения в тесном салоне. Но холод был сильнее. Он высасывал тепло из каждой клетки, из каждого воспоминания, из каждой надежды.

Она снова попыталась включить телефон. Экран засветился — на секунду, прежде чем холод убил батарею. За эту секунду она успела увидеть, что сигнала всё ещё нет. Она легла на бок, свернувшись калачиком на заднем сиденье, натянув на себя всё, что было в чемодане. Свитера, кофты, шарфы — всё это было бесполезно.

Снаружи выл ветер. Снег залепил окна, превратив машину в белую капсулу. Внутри становилось всё темнее. Она закуталась в пуховик, натянула капюшон, спрятала лицо в воротник. Колени поджала к груди, обхватила руками, стараясь сохранить тепло. В машине было тихо. Очень тихо. Только ветер выл снаружи, заметая её всё глубже, всё плотнее.

— Я дура, — прошептала она. Голос прозвучал глухо, провалился в воротник. — Какая же я дура.

Снег всё падал. Ветка скребла по крыше, и этот звук казался ей шагами. Её сознание ускользало, и она уже не понимала, где реальность, а где сон.

Ей показалось, что кто-то зовёт её. Голос — далёкий, глухой, но такой знакомый. Она попыталась ответить, но язык не слушался.

— Наташа! Наташа!

Она улыбнулась. Ей казалось, что это он. Что он пришёл. Что всё будет хорошо. А потом она провалилась в тепло, в темноту, в тишину.

Она не сразу поняла, что это больница. Сначала был свет — белый, режущий, пробивающийся сквозь веки. Потом запах — лекарств, антисептиков, чего-то стерильного и чужого. И звук — мерный, настойчивый, пикающий где-то рядом. Наташа попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, будто к ним привязали грузила.

— Наташ? — голос был тихим, осторожным. Надин. — Наташ, ты слышишь меня?

Она с трудом разлепила глаза. Всё плыло, расплывалось, не хотело собираться в картинку. Белый потолок. Белые стены. Капельница, тянущаяся к руке. И лицо Нади — бледное, заплаканное, но улыбающееся.

— Надь... — прошептала Наташа. Голос был чужим, хриплым, будто не её.

— Слава богу, — выдохнула Надя. — Слава богу, ты очнулась. Ты меня напугала. Ты всех нас напугала.

Реабилитационный центр «Возрождение» находился в сорока километрах от Москвы, в сосновом лесу, где воздух пах смолой и чем-то первозданно чистым. Здание было современным, стеклянным, с панорамными окнами, из которых открывался вид на заснеженные ели. Красиво. Как в рекламе. Как в фильме про людей, которые потом встают и уходят на своих двух ногах, благодарные судьбе за второй шанс.

— Ай, блять! — Наташа кинула ложку в стену. Следом полетела тарелка с супом.

Осколки разлетелись по кафельному полу, звякнув напоследок жалобно и тонко. Суп — с лапшой, которая уже разбухла до состояния киселя — растекся по белой плитке оранжевой лужей. Наташа смотрела на эту лужу и чувствовала, как где-то глубоко в груди пульсирует что-то горячее, колючее, совершенно неуправляемое. Хотелось разбить ещё что-нибудь. Тарелку. Стакан. Это чёртово стекло, за которым так уютно падает снег.

— Ну вот, — сказала она вслух. Голос прозвучал странно, хрипло. — Теперь ещё и супа нет.

Она попыталась сжать пальцы в кулак — и не смогла. Кисть слушалась плохо, пальцы дрожали мелкой, противной дрожью, не желая сгибаться до конца. Как будто это были не её руки, а чьи-то чужие, пришитые наспех, кое-как. Наташа уставилась на них, и где-то в горле застрял короткий, злой всхлип.

— Вы чего? — в палату заглянула санитарка, молоденькая, с круглым лицом и вечно испуганными глазами. Увидела осколки, суп, присвистнула. — Ой, мамочки...

— Ой, мамочки, — передразнила Наташа. — Ой, беда. Тарелка разбилась. Вызовите МЧС.

Санитарка — кажется, её звали Света — не обиделась. Только вздохнула, поправила колпак и принялась собирать осколки совком. Работала быстро, ловко, привычно. Наташа смотрела на неё и думала: интересно, сколько таких тарелок она уже собрала. И сколько ещё соберёт.

— Наталья Сергеевна, — Света поднялась, держа в руках совок с осколками. — Я понимаю, вам тяжело. Но вы бы... ну... поаккуратнее. С посудой-то.

— Я заплачу, — отрезала Наташа.

— Да не в деньгах дело, — Света вздохнула, но спорить не стала.

Света вышла, прикрыв дверь. Наташа осталась одна. Опустила взгляд на свои руки — те лежали на коленях неподвижно. Она попыталась пошевелить большим пальцем. Пошевелился. Средним. Тоже получилось. А вот указательный только дёрнулся, согнулся наполовину и застыл, будто издевался.

— Да пошли вы, — прошептала она.

Руки не ответили.

Она откинулась на подушку, закрыла глаза. Под веками всё ещё плавало то белое, снежное, холодное. Машина, занесённая по крышу. Тишина, такая густая, что звенит в ушах.

В дверь постучали.

— Занято, — буркнула Наташа, не открывая глаз.

— Это хорошо, что занято. Значит, не скучаешь.

Она узнала этот голос из тысячи. Сердце дёрнулось — куда-то вверх, к горлу. Наташа открыла глаза.

Денис стоял в дверях, прислонившись к косяку. В руках — пакет. Сам в белой футболке и белом халате поверх нее. Лицо у него было спокойное, даже чуть насмешливое, но глаза... глаза выдавали. Они смотрели на неё так, будто она могла исчезнуть в любую секунду.

— Я слышал, тут погром был, — он вошёл, скинул халат на спинку стула. — А я даже не при чём.

— Кто тебе сказал?

— Да внизу бабки обсуждают. Говорят, Дворецкая опять буянит, — он подошёл к кровати, поставил пакет на тумбочку. Внутри что-то звякнуло. — Я тебе суп привёз. Домашний. Надя сварила.

— Не хочу я суп.

— А меня хочешь? — он хитро поиграл бровями.

Наташа отвернулась к окну. Снег всё падал, залепляя стекло белыми хлопьями. Где-то там, за этим снегом, осталась её жизнь. Её работа. Её руки. А здесь, в этой стерильной белой коробке, от неё осталась только злость.

— Денис, — сказала она, не глядя на него. — Зачем ты приехал?

Он не ответил. Секунду стоял молча, а потом она услышала, как он опустился на стул. Стул скрипнул под его весом — жалобно, по-стариковски.

— Соскучился, — просто сказал он.

Наташа усмехнулась. Усмешка вышла кривая, злая.

— Соскучился, — повторила она. — На что тут смотреть? На руки? На ноги? Я сейчас на себя в зеркало смотрю — сама пугаюсь. А ты...