Наташа замерла. Сердце заколотилось так громко, что, казалось, он тоже слышит. Его палец медленно, дразняще потянул лямку вниз, обнажая плечо, и она почувствовала, как по коже пробежали мурашки — горячие, предательские.

В субботу Денис сказал, что ему нужно уехать на несколько часов.

— У товарища в Подмосковье проблемы с сервером. Просил помочь.

— И надолго ты?

— Часа на три. Может, на четыре.

Он подошёл к ней, наклонился, поцеловал в макушку.

— Ты справишься?

— Мне тридцать пять, Денис. Я могу прожить без няньки.

— Я не про няньку. Я про руки.

Она подняла руки, сжала в кулак. Получилось. Не идеально, но получилось.

— Справлюсь.

— Если что — звони. Я сразу приеду.

— Езжай уже.

Он ушёл, и она осталась одна. Тишина в квартире была какой-то неправильной, пустой. Без его шагов, без его голоса, без запаха кофе, который он варил в течение дня.

Она прошла на кухню, налила себе чай. Пальцы дрожали, когда она брала чашку, но она удержала. Маленькая победа. Она пила чай, смотрела в окно на падающий снег и думала о том, какое это странное чувство, когда ждёшь, что человек вот-вот вернётся.

Звонок в дверь раздался через час.

«Так быстро?», — подумала Наташа, направляясь к двери. Она открыла, не глядя в глазок. И опешила. На пороге стояла Ольга.

— Здравствуй, Наташа.

Ольга была в чёрном пальто с меховым воротником, с идеальной укладкой, с той самой королевской осанкой, которая делала её похожей на приму Большого театра, случайно занесённую в обычную московскую квартиру. В руках — пакет. Дорогой, с золотым тиснением. За спиной — никого. Приехала одна.

Наташа стояла в дверях, не двигаясь, не приглашая войти.

— Можно войти? — спросила Ольга. В её голосе не было ни тени сомнения, что ее впустят.

— Зачем? — спросила Наташа.

Ольга усмехнулась. Коротко, одними уголками губ.

— Хорошо встретила. Я, знаешь ли, по-человечески пришла. С миром.

— С миром? — Наташа прислонилась к косяку, скрестила руки на груди. — Оль, после прошлого нашего такого разговора я чуть не сдохла в сугробе.

Ольга поморщилась.

— Драму не разводи. Не сдохла же.

Наташа почувствовала, как где-то в груди начинает закипать знакомая, горячая волна. Вот она, Ольга. Настоящая. Без этих дурацких попыток казаться раскаявшейся.

— Заходи, — сказала Наташа, отступая. — Раз пришла.

Ольга вошла в прихожую, огляделась. Взгляд задержался на мужской обуви — кроссовках Дениса, которые он вечно кидал посреди коридора. На вешалке — его куртка. На тумбочке — его ключи от квартиры в Питере.

— Значит, здесь живёт, — сказала Ольга.

— Он так решил.

Она повернулась к Наташе, и на её губах заиграла лёгкая, почти невинная улыбка. Такая же была у Дениса, когда он называл её «кисой». Только у него — тёплая, а у этой — холодная, как лёд на речке в феврале.

— Надя мне всё рассказала, — продолжала Ольга, снимая пальто и укладывая его рядом с собой на диван. — Как ты в машине застряла. Как Денис тебя искал. Как в больнице лежала. — Она помолчала, разглядывая идеальный маникюр. — Драматично вышло.

— Драматично, — эхом отозвалась Наташа.

— Уютно у тебя, — сказала Ольга. — Только... — она повернулась, окинула Наташу взглядом с головы до ног, — ты, конечно, прости, но выглядишь неважно. Бледная. И похудела.

— Реабилитация, — коротко ответила она. — Аппетит не тот.

— Бедная, — Ольга покачала головой, и в этом «бедная» не было ни капли сочувствия. Было другое. Удовлетворение? Злорадство? Наташа не могла разобрать, но осадок остался. — Я, если честно, удивилась, когда Надя сказала, что ты в Москве. Думала, ты останешься в центре подольше. Говорят, там очень хорошие условия.

— Мне надоело лежать в больничной палате, — Наташа прошла к креслу, села напротив нее. Ноги вдруг стали ватными. — Я решила, что дома восстанавливаться быстрее.

— Дома, — повторила Ольга. — Да, конечно. Тем более что теперь у тебя есть... помощник.

Она сказала «помощник» так, будто речь шла о сиделке или санитаре. Наташа сжала челюсть. Пальцы на руках дёрнулись, но она заставила себя не показывать эмоции.

— Денис помогает мне, — сказала она ровно. — Пока руки не восстановятся.

— Да-да, я знаю, — Ольга присела на край кресла, выпрямив спину так. — Он мне сам звонил. Рассказывал. Про массажи, про процедуры... — она сделала паузу, и эта пауза была тягучей, как патока. — Знаешь, я всегда знала, что он добрый мальчик. С детства. Чужую боль чувствует острее, чем свою. Это у него от отца. Николай такой же — вечно тащит домой бездомных котят, больных птиц...

Наташа молчала. Не потому, что нечего было сказать. Потому что хотела услышать, как далеко это может зайти.

— Ты, наверное, ждёшь, что я извинюсь? — Ольга подняла голову. В её голосе не было ничего, кроме спокойной, ледяной уверенности. — Так вот. Не дождёшься. Я не извиняюсь за то, что выставила тебя, — Ольга говорила ровно, будто обсуждала меню на ужин. — Ты спала с моим сыном. В моём доме. Под моей крышей. Пока я пила с тобой чай и называла подругой.

— Спала, — кивнула Наташа. — С твоим взрослым сыном. Которому двадцать пять. Который сам принимает решения.

— Двадцать пять, — Ольга скривилась. — Двадцать пять, а ведёт себя как мальчишка. Бросается на мужиков в клубах. Бросает всё и тащится за бабой, которая старше его на десять лет. Это, по-твоему, взрослые решения?

— Это его решения.

— Его, — Ольга встала. Теперь она была в полный рост. Даже без каблуков, она все равно была выше Наташи, поэтому ее взгляд казался еще более высокомерным. — Его решения. Которые ты спровоцировала.

Наташа медленно выдохнула.

— Слушай меня, Оль, — раздражение уже било в виски, застилало глаза, но она держалась. — Я тебя не звала. Ты пришла сама. Ты сейчас начнёшь мне рассказывать, какая я старая развратница, которая соблазнила твоего невинного мальчика? Давай. Я слушаю.

Ольга сощурилась.

— Невинного? — переспросила она. — Нет, Наташ, невинным он был только в твоих мечтах. Но если ты думаешь, что я позволю тебе разбить ему жизнь, потому что тебе захотелось почувствовать себя молодой...

Дверь захлопнулась перед самым носом. Ольга даже отшатнулась — так неожиданно, так оглушительно громко прозвучал этот удар в тишине подъезда. Она стояла на коврике, прижимая к груди пальто и дорогой пакет, и не могла пошевелиться. В голове было пусто. Абсолютно. Как будто кто-то взял ластик и стер все мысли, оставив только белый шум.

«Меня выгнали, — медленно, с трудом пробивалось сквозь вакуум. — Меня. Выгнали. Как собаку».

Ольга перевела взгляд на дверь. Обычная дверь, коричневая, с медной ручкой, которую она, перед тем, как нажать кнопку звонка, разглядывала с мыслью «надо бы поменять, старье какое-то». Теперь эта дверь была закрыта. Навсегда. И за ней — эта выскочка, эта конченная, злая женщина…

Она сжала пальто так, что побелели костяшки. Дорогая ткань, итальянский кашемир, смялась под пальцами, но Ольга не замечала. Она смотрела на дверь и чувствовала, как где-то глубоко в груди поднимается что-то горячее, неконтролируемое.

Гнев. Ольга зажмурилась, пытаясь взять себя в руки. Она — дипломат. Она умеет держать лицо. Она не позволяет эмоциям управлять собой. Она...

Она с размаху ударила кулаком в дверь. Раз. Два. Три.

— Открой! — голос сорвался на крик, и этот крик эхом разнесся по подъезду, ударился о стены, вернулся обратно, насмешливый, чужой. — Ты слышишь меня?! Открой!

За дверью было тихо.

Ольга ударила еще раз. Кулак болел — она даже не поняла, когда успела его разбить. На костяшках выступила кровь, яркая, алая. Она смотрела на эту кровь и не узнавала себя. Она никогда не была такой. Никогда. Даже когда Колька изменял с той секретаршей, даже когда на работе подставили, даже когда мама умерла — она держалась. Плакала в подушку по ночам, но держалась.