— Слишком много, — выдохнула она, и это было правдой. Его было так много — внутри, вокруг, везде, — что она задыхалась.

Наташа кончила с тихим, протяжным криком, который зажала ладонью, чтобы не беспокоить соседей — хотя кого она обманывала, соседи, наверное, уже привыкли. Её трясло, пальцы дрожали, колени сводило судорогой.

Квартира Наташи была большой и современной — светлая, с высокими потолками, в новом ЖК, практически в центре Москвы. Огромные окна от пола до потолка выходили на заснеженный двор и дальше — на зимний город. Внутри пахло кофе, корицей и едва уловимым ароматом её любимых свечей с нотами сандала. На кухне мягко горел тёплый свет подвесных ламп, отражаясь в чёрной глянцевой столешнице и стальных поверхностях.

Но сейчас эта просторная, стильная кухня казалась слишком большой и холодной.

Денис стоял у окна, застегивая ремень. На нем не было футболки. И в таком свете его фигура казалась еще более внушительной.

— Почему? — Денис смотрел на неё так, будто она только что сказала, что Земля плоская.

— Потому что я не готова стать матерью в тридцать шесть.

— А в каком возрасте ты готова? — спросил он серьёзно, не отводя глаз.

— Ни в каком, — она шмыгнула носом и отвела взгляд. — Я детей боюсь. Они маленькие, липкие, орут как резаные и всё трогают грязными руками.

Денис вдруг рассмеялся — громко, искренне, от души, запрокинув голову. Смех был такой настоящий, что у неё внутри поднялась волна раздражения.

— Ты издеваешься? — она ткнула его кулаком в грудь.

Он перехватил её руку, поднёс к губам и поцеловал костяшки пальцев. Тепло его дыхания обожгло кожу.

— Нет. Ты просто невыносимо смешная. Идеальная мать для моего ребёнка. Серьёзно.

— Я сейчас ударю тебя по-настоящему.

— Ударишь — сядешь за домашнее насилие, и придется тебе рожать в тюрьме, — он подхватил её на руки, закружил по кухне, игнорируя протесты. — Всё, Киса. Конец игры. Ты моя. И ты будешь рожать мне, пока я не скажу «хватит».

— Денис, опусти меня, ради бога! — она вцепилась ему в плечи, боясь упасть. — У меня от этого голова кружится!

— От меня, — он поставил её на пол, но не отпустил. — Не от того, что я кружу. От меня. Скажи.

— От тебя, — выдохнула она, сдаваясь. — Всё от тебя. И голова кружится, и глаза закатываются, и нервы сдают. Пусти, мне нужно в аптеку.

— Наташ, — Денис снова стал серьезным-серьезным. — Я не шучу. Не надо в аптеку.

— Дэн, я сама буду решать все, что касается моего тела. Я взрослая, свободная женщина.

Он посмотрел на неё сверху вниз. Долго. Очень серьёзно.

— Выходи за меня.

— Что? — она замерла.

— Выходи за меня, — повторил он. — Стань моей женой. Ну же, Нат? Я сделаю тебя самой счастливой женщиной на свете. Обещаю.

Наташе в одну секунду стало дурно. Словно кто-то выдернул из-под ног пол. Сердце сделало резкий, болезненный кувырок и замерло, а потом понеслось вскачь, тяжело и неритмично.

Выходи за меня.

Фраза крутилась в голове, как заевшая пластинка. Замужество. Ребёнок. Семья. Всё то, от чего она всю жизнь старательно убегала.

Внутри всё сжалось в тугой, колючий ком, а живот скрутило так, что захотелось согнуться пополам.

Перед глазами замелькали картинки — она в свадебном платье, огромный живот, кричащий ребёнок, бессонные ночи, грязные бутылочки в раковине, вереница борщей и семейных праздников. Уставшая она, застрявшая между работой, кастрюлями и чужими ожиданиями. И, о боже, Ольга в роли свекрови. От этой мысли Наташу чуть не перекосило физически.

Денис почувствовал, как она напряглась в его руках — вся, от макушки до пяток. Как будто внутри неё включили сигнал тревоги. И в этот момент в нём вскипела злость. Опять. Снова этот страх. Снова она смотрит на него, как на угрозу. Стоило разговору зайти чуть дальше флирта и секса — и она тут же смотрела на него так, словно он собирался посадить её на цепь у батареи.

— Наташ… — голос вышел низким, напряжённым. — Скажи что-нибудь.

Она молчала. Опустила голову ему на плечо и притворялась невидимкой. Взрослая, тридцатипятилетняя женщина.

Он резко убрал руки, сделал шаг назад. Челюсть была сжата так, что на скулах проступили желваки.

— Опять, — процедил он сквозь зубы. — Каждый, блять, раз одно и то же.

— Я не хочу замуж, Дэн, — сказала она. — И детей я не хочу. Никогда. Ты что, серьёзно думаешь, что я изменюсь просто потому, что ты так решил?

Он стоял неподвижно, глядя мимо нее.

— Наташ, хватит. Я понял.

На кухне стало тихо до звона.

Где-то за окнами прошуршала машина по снегу. Тихо тикали часы на духовке. Из кофемашины всё ещё тянуло горьким запахом кофе, смешанным с её сладкими свечами

Наташа обхватила себя руками.

— Не смотри на меня так.

Денис медленно поднял взгляд.

— Как «так»?

— Будто я тебя предала.

Он коротко усмехнулся. Без улыбки.

— А что, нет?

— Господи… — она нервно провела ладонью по волосам. — Ты сейчас драматизируешь.

— Я драматизирую? — переспросил он тихо.

Наташа упрямо вскинула подбородок.

— Да. Ты ведёшь себя так, будто я обязана хотеть того же, что и ты.

— Нет, — он резко повернулся к ней. — Я веду себя так, будто заебался быть для тебя временным вариантом.

От его голоса по коже пошёл холодок. Низкий. Хриплый. Сдержанный настолько, что становилось страшно.

— Денис…

— Нет, подожди. Давай честно, Наташ. — Он шагнул ближе. — Ты меня любишь?

Она замолчала. И этого хватило. Он медленно кивнул сам себе. Раз. Другой.

— Вот именно, — выдохнул он.

— Я не сказала «нет».

— Но и «да» ты никогда не говоришь.

Наташа почувствовала, как внутри начинает подниматься злость — защитная, привычная.

— Потому что ты давишь на меня!

— Я? — он даже усмехнулся от неверия. — Я, блять, хожу вокруг тебя как сапёр по минному полю. Боюсь лишний раз сказать что-то не то, потому что ты сразу закрываешься.

Она отвела взгляд. Потому что он был прав. И это бесило ещё сильнее.

— Ты не понимаешь, каково это для меня.

— Так объясни.

— Я не хочу превратиться в чью-то жену-наседку! — резко выпалила она. — Не хочу раствориться в чужой жизни! Не хочу однажды проснуться и понять, что от меня остались только кастрюли и ипотека!

Поразительно, как быстро человек привыкает к чужому присутствию.

Ещё месяц назад она засыпала одна и даже не задумывалась об этом. Огромная кровать принадлежала только ей. Можно было раскинуться звездой, занять все подушки, включить среди ночи свет, если вдруг захотелось почитать. Никто не сопел рядом, не ворчал сквозь сон, не стягивал на себя одеяло. Ей нравилось думать, что это свобода. Взрослая, осознанная жизнь женщины, которая давно научилась обходиться без кого-либо рядом.

А теперь квартира вдруг стала непривычно пустой. Настолько пустой, что раздражала.

Она лежала на его стороне кровати, уткнувшись лицом в подушку, где ещё сохранился едва уловимый запах его шампуня и кожи, и с удивлением понимала, что скучает даже по мелочам. По тому, как среди ночи машинально клала руку на его горячее тело, убеждаясь, что он рядом. По тому, как просыпалась раньше него и несколько минут просто смотрела, как он спит — нахмурившись, уткнувшись лицом в подушку, совершенно не похожий на того шумного, самоуверенного Дениса, который постоянно выводил её из себя. По тому, как можно было придвинуться ближе, уткнуться носом между лопаток и снова уснуть. По его теплу. Господи, оказывается, больше всего она привыкла именно к теплу.

Не к разговорам. Не к сексу. Не к признаниям. К ощущению, что рядом есть кто-то живой. Кто-то, кто ночью обязательно перевернётся, закинет на неё тяжёлую руку и недовольно проворчит что-нибудь сквозь сон. Кто-то, кто утром будет возиться на кухне, шуметь чайником, открывать и закрывать шкафчики так, будто участвует в соревновании по производству лишних звуков.