Он смотрел сверху вниз.

— Потому что мне тридцать пять, — выдохнула она. — Потому что я в пижаме с пряниками. Потому что сегодня был такой день, что я вообще не соображаю, что делаю. И потому что...

— Что? — перебил он, наклоняясь ближе.

— Потому что если я сейчас не уйду, я уже никогда не уйду, — призналась она. Голос дрогнул. — А я не готова. Я боюсь.

Он молчал несколько секунд. Просто смотрел на неё. А потом его руки скользнули по её спине, прижимая к себе так, что между ними не осталось ни миллиметра.

— А я боюсь, что ты уйдёшь, — сказал он хрипло. — Боюсь, что это всё мне снится. Что я сейчас проснусь, а тебя нет. И этих семи лет не было. И сегодняшнего вечера не было. И ничего не было.

— Денис...

— Я тебя никогда не отпущу, — перебил он. — Слышишь? Никогда. Даже если ты сейчас выбежишь, я буду сидеть под твоей дверью до утра. А завтра — ловить тебя на кухне. Послезавтра — писать эсэмэски, на которые ты не будешь отвечать. Я возьму тебя измором.

— Ты ненормальный, — выдохнула она, смеясь.

— Знаю, — кивнул он.

— Совсем помешанный, ты в курсе?

— Абсолютно.

Она не выдержала — рассмеялась. Коротко, нервно, но искренне. Он улыбнулся в ответ.

— Останься, — попросил он просто. — Просто останься. Я ничего не буду делать. Только обнимать. Я сегодня слишком сильно хочу просто тебя обнимать.

Она закусила губу. Смотрела на него, на эту его решимость, на эту готовность ждать, терпеть, быть рядом.

— Ты правда будешь только обнимать? — спросила она с прищуром.

Такое утро бывает лишь в детстве. Утро, когда ты спишь до обеда, потому что в школу не нужно, и просыпаешься не от будильника, а от звука папиной лопаты, сгребающей тяжёлый, влажный снег в огромные сугробы. За ночь метель замела все города и посёлки, укутала мир в белое одеяло, спрятала звуки, остановила время. Где-то там, за окном, скрипит снег, где-то лают собаки, где-то просыпается жизнь. А здесь — только тишина и тепло.

Наташа проснулась не от звука лопаты. Но ощущение волнительного счастья было именно таким.

Она проснулась от ласкового, едва уловимого касания к шее. Денис навис над ней и нежно гладил её пальцами. Совсем легко, кончиками, будто боялся разбудить. Но она уже не спала — просто не хотела открывать глаза, чтобы не спугнуть этот момент.

— Боже, мне это не приснилось, — не открывая глаз, произнесла она.

Он лежал, опираясь на локоть, и внимательно изучал её лицо. Она чувствовала его взгляд — тёплый, жадный, удивлённый. Как будто он сам не верил, что она здесь.

— Я могу сделать так, что ты и правда, подумаешь, что ты во сне, Киса.

Она фыркнула, всё ещё не открывая глаз.

— Денис, ты обещал ничего не делать.

— Это было ночью, Киса. На счёт утра я ничего не обещал.

Наташа наконец открыла глаза.

Утренний свет пробивался сквозь неплотно сдвинутые шторы — белый, снежный, почти молочный. Денис смотрел на неё сверху вниз, глаза тёмные, ресницы длинные, в них ещё сонная дымка. Волосы растрёпаны, щетина отросла за ночь чуть сильнее, и от этого он выглядел одновременно опасным и таким домашним. Он навис сверху, опираясь на локти, но всё равно прижимался достаточно, чтобы она ощущала каждую клеточку его горячей кожи.

Наташа попыталась сдвинуться, но Денис только сильнее прижался, переплетая их ноги.

— Денис, слезь с меня, — попросила она, но в голосе не было ни капли возмущения.

— Даже не подумаю, — его голос был полон мальчишеского азарта. — Боже, ты пахнешь, как пломбир.

Наташа попыталась отодвинуться, но Денис только сильнее прижался, перенеся вес на предплечья, чтобы не давить на неё всей массой. Его грудь касалась её груди через тонкую ткань пижамы, и каждый вдох поднимал его тело ровно настолько, чтобы она чувствовала, как бьётся его сердце — быстро, сильно, в унисон с её собственным.

— Пломбир, да? — тихо рассмеялась она, всё ещё не открывая глаз. — А ты, значит, решил меня съесть?

Он замер на секунду. Потом медленно провёл носом по линии её скулы, вниз к уголку губ.

— Очень медленно, — прошептал он, и от этого шёпота по её спине пробежала длинная, горячая волна. — Сначала только попробовать… вот здесь…

Губы коснулись ямочки над ключицей — лёгкое, почти невесомое касание. Потом он чуть приоткрыл рот, и кончик языка прошёлся по коже, собирая её тепло, её запах. Наташа невольно выгнула спину, и это движение прижало её бёдра к его бёдрам. Он издал низкий, сдавленный звук — не стон даже, а что-то среднее между вздохом и рычанием.

— Денис…

— Киса, — игриво протянул он, слегка прикусывая тонкую кожу на шее, там, где бился пульс. Зубы — осторожно, почти неощутимо, но она вздрогнула всем телом.

Она выгнулась дугой, сама не понимая, то ли хочет отодвинуться, то ли прижаться сильнее. Пальцы сами вцепились в его волосы, спутали их, притягивая ближе. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: «Надо остановиться». Но где-то глубоко внутри, там, где кончались все «надо», разгорался пожар.

— Прекращай, — шипела она, а сама тем временем прикрыла глаза от наслаждения. Голос её звучал неубедительно даже для неё самой.

— Да, сейчас, — пробормотал он куда-то в её шею, и было понятно, что прекращать он не собирается.

Он продолжал целовать её шею — медленно, тягуче, как будто пробовал на вкус. Дразнил кончиком языка, то прикусывая за ухо, то проводя влажную дорожку от мочки до ключицы. От этого хотелось то ли застонать, то ли засмеяться, потому что щекотно было до дрожи.

— Ты специально, — выдохнула она, запрокидывая голову, открывая ему доступ к шее.

— Да, — честно признался он, не отрываясь от своего занятия. — А ты специально такая вкусная?

— Я не...

— Врёшь, — он поднял голову, посмотрел на неё сверху вниз. В глазах плясали чертики, но где-то глубоко тлело что-то серьёзное, горячее. — Ты специально пришла вчера. В этой пижаме. С этими пряниками. Ты специально меня сводишь с ума.

— Я просто пришла проверить, как ты, — она попыталась придать голосу строгости, но получилось у неё плохо.

— Проверила?

— Это ты специально это делаешь, — выдохнула она.

— Что? — он оторвался от её шеи ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. В его взгляде плескалось что-то тёмное, жаркое, и в то же время — мальчишеское, озорное. — Это? — он снова провёл языком по её ключице, медленно, со вкусом.

— Да, — она закусила губу, чтобы не застонать.

— А если я сделаю это? — он прикусил кожу на плече, чуть сильнее, и она вскрикнула — тихо, сдавленно.

— Денис, мы не можем, — попыталась она в последний раз. Но голос звучал неубедительно даже для неё самой.

— Можем, — он поднял голову, встретился с ней взглядом. — Хотим. И будем. — Он поцеловал её в уголок губ.

Его губы легли на её так, будто они уже тысячу раз знали друг друга наизусть. Горячие, чуть влажные. Её нижняя губа оказалась между его губ, и он тут же начал её посасывать — медленно, с лёгким втягиванием, так что кожа натягивалась, а потом отпускалась влажной, набухшей. От этого по телу Наташи каждый раз пробегала долгая, сладкая нега.

Кончиком языка коснулся внутренней стороны её губы — долго, скользко, обводя контур, будто пробовал самую сладкую часть её на вкус. Наташа выдохнула ему в рот — коротко, прерывисто. Он поймал этот выдох своим языком, вошёл глубже. Медленно, очень медленно прошёлся по её языку снизу вверх, обвёл его целиком,

Наташа задрожала под ним. Её язык отвечал — робко сначала, потом жадно, обхватывая его, посасывая кончик, потом весь, целиком, с тихим влажным чмоканьем. Каждый раз, когда их языки особенно плотно прижимались, он издавал низкий, гортанный звук — почти стон, который вибрировал у неё во рту.

— Ну и нахер! Нахер это все! И этот отпуск, и Тимофея, и Дениса, и меня нахер! — Наташа шла по сугробам, пробираясь к своей машине так, чтобы ее никто не увидел.