А сейчас ее размазывало. Размазывало по этой дурацкой лестничной клетке, с разбитым кулаком и истерикой, которую она не могла остановить.

— Ты пожалеешь, — прошипела она, прижимаясь лбом к холодной двери. — Ты пожалеешь, что связалась с моим сыном. Что влезла в нашу семью. Что посмела поднять на меня руку.

Она помолчала. Вспомнила, как Наташа схватила ее за локоть — больно, жестко, по-хамски. Как тащила к двери, как вытолкнула, как швырнула следом пальто и пакет, как будто она была не человек, а мусор.

— Я уничтожу тебя, — сказала Ольга в закрытую дверь. Тихо, спокойно, почти ласково. — Ты не знаешь, на что я способна. Ты думаешь, я просто мать, которая переживает за сына? Ошибаешься. Я — Ольга Власова. У меня связи, деньги, возможности. Я сделаю так, что ты потеряешь всё. Работу. Друзей. Репутацию. Я заставлю тебя пожалеть о том дне, когда ты посмотрела в сторону моего сына.

Лифт спускался медленно. Ольга стояла, глядя на свое отражение в зеркальных дверцах — идеальная укладка, дорогое пальто, бешеные глаза.

— Сука, — прошептала она, и слово повисло в тесном пространстве кабины. — Дрянь такая.

В ушах всё ещё звенело от Наташиного крика: «Пошла вон!». Её вышвырнули, как помойного кота. Двери лифта открылись. Ольга вылетела в подъезд, едва не сбив с ног соседку с собачкой.

— Осторожнее! — пискнула та.

— Сама смотри, куда прешь, — процедила Ольга, даже не взглянув.

На улице ударил мороз. Ольга вдохнула — глубоко, жадно, — но холод не остудил. Наоборот, он будто подлил масла в огонь. Она стояла посреди заснеженного двора, сжимая в руках ключи от машины, и чувствовала, как ее колотит от бешенства. Снег усиливался: он кружил и падал на меховой ворот пальто, путался в волосах, вынудив Ольгу накинуть капюшон. А она шла и чувствовала, как ее наполняет ярость. Белая, слепящая, как этот снег, в котором едва не умерла Наташа.

«Лучше бы ты сдохла в тот день», — прозвучала в голове мысль, от которой женщине самой вдруг стало не по себе.

А в это самое время, в Солнцево, в одноэтажном уютном доме, панорамные окна которого выходили на собственный заснеженный сад, Надя Мигунова поставила последнюю чашку на полку в кухне.

— Ну всё, Володь, — игриво прощебетала женщина, вытирая руки о фартук с дурацким принтом «Лучшая хозяйка вселенной». — Считай, что обжились.

— Ты у меня самая настоящая волшебница, — мужчина подошёл и обнял жену со спины. Уткнулся носом в шею и с аппетитом вдохнул аромат нежной кожи, пахнущей ванилью и чем-то домашним, таким родным, от чего внутри разливалось тепло. — Может, это? Тряхнём стариной, пока дети в школе?

Надя весело запищала, когда Володя подхватил её на руки. Легкую, смеющуюся, с растрепавшимися волосами — она чувствовала себя девчонкой, которой только что сделали предложение. Он понёс её в спальню — через гостиную, мимо ещё не разобранных коробок с книгами и старой лампы, которую они везли из Питера.

Кинул на кровать. Надя взвизгнула и засмеялась, глядя снизу вверх на его довольное, раскрасневшееся лицо.

— Володь, ты с ума сошёл! Среди бела дня!

— А кто запретит? — он навис над ней, опираясь на локти, и в глазах его плясали чертики. — Дети в школе, соседей нет. Самое время...

И в этот момент из коридора раздались голоса:

— Лол, кек, чебурек, Кира — лысый узбек.

— Мама! Стас меня обижает! Хватит, сколько можно?

— Вот и тряхнули, — хихикнула Надя, поправляя растрепавшуюся кофту.

Володя тяжело вздохнул, откинулся на подушки и прикрыл глаза ладонью.

— Я их убью. Просто убью. И следователь пусть потом разбирается.

— Не убьёшь, — Надя чмокнула его в щёку и встала с кровати. — Любишь ты их слишком сильно.

— Это недостаток твоего воспитания, — буркнул Володя, но глаза уже смеялись.

С коридора послышался звук падающих ботинок и топот ног. А потом в спальню влетели двое — Стас, двенадцатилетний егоза с вечно взлохмаченными волосами, и Кира, восьмилетняя принцесса с косичками, которые уже расплелись наполовину.

— Мам, он обзывается! — Кира ткнула пальцем в брата.

— А она ябеда! — парировал Стас.

— А ты…

— Стоп! — Надя подняла руку, останавливая разгорающийся скандал. — Обувь сняли? Руки помыли? За стол!

Надя устроилась в углу большого дивана в новой гостиной, поджав под себя ноги. На ней был мягкий флисовый костюм цвета топлёного молока: толстовка с длинными рукавами и такие же уютные штаны с манжетами. Володя говорил, что она похожа на «облачко с ножками», каждый раз, когда женщина его надевала. Волосы, собранные в небрежный пучок на макушке, давно высохли, и несколько волнистых прядей выбились, щекоча шею.

Она взяла телефон, улыбнулась собственным мыслям — и тут же поймала себя на том, что крутит в пальцах край рукава, теребит мягкую ворсистую ткань. Привычка. С детства: когда волнуешься — тереби что-нибудь. Раньше были косички, теперь — кофта.

— Аллё, — голос Наташи звучал глухо, но Надя решила не акцентировать на этом внимание.

— Привет, белоручка! — женщина откинулась на мягкую спинку дивана, зарылась плечами в подушки. За панорамным окном сыпал снег, белый, пушистый. — Как там наши пальчики? Уже «Фанту» открываешь без посторонней помощи?

Она болтала и рассматривала гостиную: новые полки из светлого дерева, стопку ещё не разобранных книг на журнальном столике, чашку с недопитым ромашковым чаем на подставке рядом. Чай давно остыл, но Надя всё равно иногда подносила её к губам — просто по привычке, чтобы занять руки.

— Фанту? — голос Наташи стал чуть живее. — Это же сплошные консерванты. Только вода, Надь, и то без газа.

— Ой, да ты зануда, — Надя закатила глаза, хотя подруга её не видела. — Врачи-то наши что говорят? Скоро пальцы в норму придут?

— Врачи говорят — ждать, — Наташа хмыкнула. — Глубокие нервные структуры не повреждены, поэтому здесь больше вопрос в психосоматике.

— У меня, кстати, есть отличный психолог.

— Даже не думай. Все эти психологи — для уникальных снежинок.

Надя вздохнула, но не обиделась. Она знала Наташу — если та сказала «нет», значит, нет. Даже если это глупо.

— Наташ, то, что ты пережила — очень большой удар по психике. Ты была на пороге смерти, а это не шутки.

— Я каждый день видела перед собой смерть, на работе, Надь. Закрыли разговор.

Надя открыла рот, хотела настоять, но передумала. Бесполезно. Наташа непробиваемая. Если она решила, что психологи для «снежинок», то никакой аргумент ее не возьмет. Разве что время. Или Денис.

— Ладно, — вдохнула Надя. — Хозяин — барин. Но если что — номер у тебя есть.

— Не понадобится, — Наташа даже не усомнилась. А потом, чуть поменяв интонацию, спросила уже почти обычным голосом: — Лучше расскажи, как там твой переезд. Дети освоились? Володя не ноет?

Надя выдохнула с облегчением — тема сменилась, и это было хорошо.

— Ой, Наташ, — она оживилась, заулыбалась. — Ты бы видела эту гостиную. Володя полки повесил, наконец-то. Я ему неделю мозг выносила. Светлые такие, из ясеня. Книги расставила — красота. Кира уже подружилась с девочкой из соседнего дома. Стас вчера с мальчишками в снежки играл, пришёл мокрый как мышь, но счастливый.

— А школа?

— Нормально. Приняли хорошо. Малые говорят, что учителя строгие, но справедливые. Кира уже новую учительницу обожает, потому что та разрешает на уроках рисования не только домики рисовать, но и монстров.

— Это правильно, — сказала Наташа. — Монстры полезнее домиков. Развивают фантазию.

— Кстати, о монстрах, — Надя нервно хихикнула. — Ольга у меня твой адрес попросила. Она, о чудо, вдруг «осознала, что была неправа» и захотела извиниться. Правда, я ей так и не сказала, что вы с Дэном вместе живете.

— Спасибо, извинилась, так извинилась.

Надя поёжилась — будто Наташин голос пробился сквозь динамик ледяным сквозняком. Она представила лицо подруги — ледяное, с этим её фирменным прищуром, который студенты в морге боялись больше, чем трупов.