— А что я?

— А ты молодой, красивый, — она повернулась к нему, вложила в слова всю ту злость, которая кипела внутри. — Ты зачем здесь время теряешь? Иди, развлекайся. Девушек ищи, ровесниц. А я тут... как-нибудь.

Он смотрел на неё, не отводя взгляда. И не говорил ничего. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел. Наташа выдержала секунд пять, потом отвела глаза.

— Не надо на меня так смотреть.

— Как?

— Как на больную.

— Я смотрю на тебя, как на любимую женщину, — сказал он спокойно. — Если тебе это кажется жалостью — проблема в тебе, а не во мне.

Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Он никогда не говорил так — прямо, без ухмылки, без этой своей вечной наглой игры. Он просто сказал «любимая женщина», и от этого слова стало тесно в груди, душно, как перед грозой.

— Я ложку не удержала, — вдруг сказала она, и голос дрогнул. — Понимаешь? Ложку. Суп несла, а пальцы... они просто... разжались. И всё.

— Руки восстановятся, — он сказал это так, будто дело было решённое.

— А если нет?

— Восстановятся.

— Ты врач? — она повысила голос, сама не ожидая от себя этой злости. — Ты, блять, нейрохирург? Ты видел мои анализы? Нет, ты просто пришёл, сел и говоришь: «Восстановятся». А если нет? Если я на всю жизнь останусь инвалидом? Что тогда?

Он поднялся. Медленно, не торопясь. Подошёл к кровати, сел на край, совсем близко. Наташа почувствовала запах мороза, снега и его — тёплый, живой, настоящий.

— Тогда, — сказал он, беря её руку в свои, осторожно, как будто она могла сломаться, — я буду кормить тебя с ложки. Сам. Каждый день. Пока не надоест.

— А если надоест?

— Не надоест.

Она хотела сказать что-то колкое, злое, чтобы оттолкнуть его, спасти от этой дурацкой, ненужной жертвенности. Но слова не шли. Потому что он смотрел на неё, и в его глазах не было ни жалости, ни сомнения. Только эта дурацкая, наглая уверенность. Такая же, как тогда, в ванной, когда он запер её и сказал: «Я буду проходить этот лабиринт, пока не найду твоё сердце».

Три недели в «Возрождении» растянулись в вечность. Три недели уколов, массажей, ЛФК, слёз в подушку по ночам и тихой, упрямой борьбы, которую никто не видел. Три недели, за которые её пальцы научились сжиматься в кулак. Не полностью, не до конца, но хотя бы так, чтобы не ронять ложку. Три недели, за которые она возненавидела стеклянные стены, сосны за окном и бодрый голос инструктора ЛФК, который каждое утро говорил: «Дворецкая, начнём!»

Три недели, за которые Денис приезжал каждый день. С цветами, с книгами, с роллами, и с шашлыком, который он привозил в термосе, упакованном в три слоя фольги. Он сидел рядом, кормил её с ложки, когда пальцы отказывались слушаться, и рассказывал какую-нибудь чушь про работу, про соседей, про Катю, которая, оказывается, уже две недели как встречается «с каким-то чуваком, старше ее на двенадцать лет» . «Представляешь, — говорил он, обмакивая ролл в соевый соус, — а мама думала, что она будет моей невестой. Обломись, мамуля». Наташа слушала, улыбалась краешками губ и думала: «Что будет, когда меня выпишут?»

Теперь она знала.

— Я переезжаю к тебе, — сказал Денис, когда они выходили из стеклянных дверей реабилитационного центра.

Наташа замерла на крыльце, вдыхая морозный воздух полной грудью. Свобода пахла снегом и хвоей, и от этого запаха кружилась голова. Она взяла его за руку — машинально, привычно, и только потом поняла, что сделала это сама, не дожидаясь, пока он протянет ладонь.

— С чего это вдруг? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Чтобы помогать тебе. Пока руки не восстановятся, — он сказал это таким тоном, будто речь шла о погоде или о том, что на обед будет суп.

— Денис, я не инвалид, — она высвободила руку, спрятала в карман куртки. — Я могу сама себя обслуживать.

— Можешь, — согласился он. — Но зачем? Я буду рядом. Буду помогать. Готовить, убирать, делать массаж, возить на процедуры.

— У меня есть процедуры три раза в неделю, — отрезала Наташа. — Я могу ездить на такси.

— Можешь, — он не спорил. Просто смотрел на неё своими наглыми, насмешливыми глазами, в которых, если присмотреться, пряталось что-то другое. — Но я всё равно перееду.

— Ты не переедешь.

— Перееду.

— Денис, — она повысила голос, чувствуя, как злость поднимается из груди, горячая, знакомая. — Ты живёшь в другом городе. У тебя работа. Ты не можешь просто взять и переехать ко мне, потому что тебе так захотелось.

— Могу, — он пожал плечами. — Я работаю удалённо. Москва от Петербурга недалеко. А если захочу к родителям — доеду.

— А твоя жизнь? — она почти кричала. — Твои друзья, твой спортзал, твоя...

— Моя жизнь — это ты, — перебил он. Просто, без пафоса, как будто говорил, что снег белый. — Ты этого ещё не поняла?

Наташа открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Она стояла на крыльце, в своём пуховике, с руками, спрятанными в карманы, и смотрела на этого невозможного парня, который ждал её семь лет, который вытащил её из снега, который кормил её с ложки, когда она не могла удержать её сама. И она хотела сказать: «Ты не понимаешь, что делаешь», «Ты испортишь себе жизнь», «Я не просила тебя жертвовать собой». Но вместо этого выдохнула:

— Ты совсем ненормальный, да?

— Абсолютно, — он нагло улыбнулся. — Ты только сейчас это поняла?

Квартира встретила её запахом пыли и тишины. Наташа стояла в прихожей, смотрела на знакомые стены, на вешалку, где висело её пальто, на обувную полку, где сиротливо стояли её туфли, и чувствовала себя чужой. Три недели в реабилитационном центре отвыкли от этого места. Или это место отвыкло от неё?

— Красиво, — сказал Денис, входя следом с двумя сумками. Он оглядел прихожую, заглянул в гостиную, присвистнул. — А я думал, у патологоанатомов в квартирах черепа и скелеты.

— Они в спальне, — буркнула Наташа, снимая куртку. Пальцы плохо слушались, молния заела на середине, и она дёрнула её с такой злостью, что чуть не порвала. — Чтоб тебя...

— Давай помогу, — он подошёл к ней, и его пальцы легко, привычно справились с молнией. — Вот так.

— Сними обувь, — сказала она, отступая на шаг. — И не стой в прихожей. Проходи.

Денис разулся, прошёл в гостиную. Остановился у книжного шкафа, разглядывая корешки. Наташа наблюдала за ним из коридора, скрестив руки на груди. В своих джинсах, в простой белой футболке, с этими своими широкими плечами, он выглядел в её аккуратной, стерильной квартире как инородное тело. Как сбой в программе.

— Ты правда собираешься здесь жить? — спросила она.

— Правда, — он повернулся, прислонился спиной к шкафу. — Если ты не возражаешь.

— А если я возражаю?

— Тогда я буду жить в гостинице рядом. И приходить каждый день. Кормить тебя завтраком, обедом и ужином. И делать массаж. И возить на процедуры. И...

Она не выдержала. Рассмеялась. Села на диван, уронив голову на спинку. Денис смотрел на неё, и в глазах его плескалось что-то тёплое, нежное. Он подумал, что никогда не видел женщины, красивее ее.

— Ну и ладно, — сказала она. — Живи. Но с условиями.

— Какими?

— Ты не будешь меня жалеть, — она посмотрела на него серьёзно. — Ты не будешь смотреть на меня, как на больную. Ты не будешь делать всё за меня. Я сама буду готовить, сама убирать, сама…

— Наташ, — он подошёл, сел рядом, взял её за руку. — Я не буду тебя жалеть. Я буду помогать. Ведь есть вещи, которые ты сама не сможешь делать.

— Какие вещи?

Он наклонился ближе, его губы почти касались её уха, и она чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое.

— Например, вот это, — он провёл пальцем по её шее, легко, едва ощутимо, и она вздрогнула. — Или это, — его рука скользнула ниже, по ключице, задержалась на вороте кофты, отодвигая его, цепляя лямку бюстгальтера. — Есть вещи, которые ты сейчас сама точно не сможешь сделать. И я, если честно, этому очень рад.