— Руководство, как всегда, решило оптимизировать совесть за счёт кадров?

— Примерно так.

— Идиоты.

Он произнес это спокойно. Буднично.

— Не слишком ли категорично для ректора?

— Наташ... — Он даже усмехнулся. — Если человек увольняет хорошего судебного медика, у меня есть две версии. Первая — он идиот. Вторая — ему очень настойчиво помогли принять это решение, — он выдержал паузу. — Обе версии одинаково отвратительны.

Несмотря на то что преподавать Наташа начала почти под конец учебного года, в коллектив она вписалась удивительно быстро. Студенты полюбили ее не сразу.

Сначала — испугались. После первой же лекции по университету разлетелась фраза:

— Если Дворецкая задает вопрос, лучше честно сказать: «Не знаю». Попытку соврать она чувствует за три метра.

Наташа действительно чувствовала. Многолетняя работа научила ее замечать то, что большинство людей не видело вовсе. Секундную паузу перед ответом. Слишком уверенную улыбку. Взгляд, который на мгновение уходит в сторону.

— Вы сейчас не вспоминаете материал, — спокойно говорила она студенту. — Вы пытаетесь угадать правильный ответ.

И, как правило, попадала в точку. Через несколько недель страх сменился уважением. Еще через месяц — доверием. Она никогда не повышала голос. Не унижала. Не выставляла оценки "за характер". Если студент не знал — значит, не знал. Исправит. Если ленился — это уже совсем другой разговор.

Очень скоро перед кафедрой после занятий стали собираться студенты. Кто-то приходил разобрать сложный случай. Кто-то — попросить тему для научной работы.

Паша только довольно ухмылялся.

— Я же говорил.

— Что именно?

— Ты не умеешь быть просто преподавателем.

— А кем умею?

— Наставником.

Она лишь закатывала глаза.

Работа неожиданно заполнила собой почти все дни. Утром — лекции. Днем — практические занятия. Вечером — подготовка материалов, статьи, проверка работ. Дом перестал казаться таким пустым. Хотя иногда, открывая дверь, она по привычке задерживалась на пороге. Будто ждала, что сейчас услышит привычное:

— Киса...

Потом почувствует теплые ладони на талии. Горячие губы коснутся скулы. Легко. Почти невесомо. А следом — шеи. Наташа каждый раз успевала сделать вдох раньше, чем понимала: это память. В квартире было тихо. Так тихо, что слышно, как компрессор холодильника включается на кухне.

Больше не нужно было дежурить ночами. Не нужно было срываться по звонку на место происшествия. Вместо запаха формалина по утрам ее встречал запах свежесваренного кофе из университетского буфета и тихий гул коридоров, постепенно заполнявшихся студентами. Оказалось, жизнь может быть шумной. И живой.

Свободные места возле главного корпуса заканчивались быстро, поэтому машину она почти всегда оставляла через дорогу, возле большого спортивного комплекса. По утрам там уже кипела жизнь. Кто-то выбегал на пробежку. Кто-то тащил спортивные сумки.

Иногда возле входа собирались подростки, громко спорившие о вчерашней тренировке. Наташа проходила мимо, почти не обращая внимания. Ее мысли были заняты совсем другим. Первой парой. Новыми темами. Студентами, которые непременно придумают вопрос, ответа на который нет ни в одном учебнике.

В последние недели она стала быстрее уставать. Иногда к середине дня вдруг накатывала странная сонливость, словно организм внезапно выключал рубильник.

Несколько раз Паша, встретив ее в коридоре, недовольно качал головой.

— Дворецкая, ты вообще обедаешь?

— Конечно.

— Кофе не считается.

— Тогда два кофе.

— Вот именно поэтому судебные медики живут мало.

— Зато интересно.

— Нет. Глупо.

Она только смеялась. Хотя в последнее время запах кофе почему-то перестал нравиться. Несколько раз она даже оставляла недопитый стаканчик на подоконнике, удивляясь самой себе.

В субботу они с Надей сидели в небольшом грузинском ресторане, спрятавшемся в старом дворике недалеко от центра. За открытыми окнами шумел апрельский город. На соседнем столике кто-то праздновал день рождения, официанты то и дело проносили ароматные блюда, а из колонок негромко звучало многоголосое грузинское пение.

Надя с удовольствием надкусила хинкали.

— Как это вообще можно есть? — Наташа смотрела на нее с искренним ужасом.

— Руками.

— Очень смешно.

— Тогда ртом.

Наташа закатила глаза.

— Бараном пасёт, пипец.

— Потому, что это хинкали с бараниной. Баранина и должна пахнуть бараниной, — многозначительно произнесла Надя.

— Она должна пахнуть где-нибудь подальше от меня.

Надя рассмеялась, промокнула губы салфеткой и тут же переключилась на другую тему.

— А Володя вообще обнаглел.

— Что опять?

— Вторую неделю ходит по квартире с лицом человека государственного масштаба.

— Повысили?

— Новая звёздочка.

— Поздравляю, — Наташа улыбнулась.

— Теперь он дома разговаривает исключительно приказами.

Она нарочито прокашлялась и басом произнесла:

— «Надежда Леонидовна, прошу организовать ужин до девятнадцати ноль-ноль».

Наташа прыснула.

— И что ты?

— Доложила, что заявка отклонена. Исполнитель находится в стадии эмоционального выгорания, пока на его плечах не появится новая шубка.

— Помогло?

— Нет. Но ему понравилась формулировка.

Обе рассмеялись. Разговор привычно перескакивал с темы на тему. Студенты. Очередной абсурдный приказ из министерства. Цены на квартиры. Погода. Надя удивительно ловко обходила любые упоминания Власовых, словно заранее выстроила маршрут в обход минного поля.

Но в какой-то момент все-таки оступилась.

Она подцепила вилкой кусочек адыгейского сыра, отправила его в рот и, не задумываясь, сказала:

— А я Дэну вчера говорю: «Ты там со своими малолетками вообще берега попутал»

Наташа подняла глаза. Надя замерла с бокалом в руке. Секунда. Две. Она медленно закрыла глаза.

— Чёрт...

Наташа ничего не сказала. Только спокойно ждала.

— Прости, — тихо произнесла Надя. — Честное слово, вылетело.

Она неловко покрутила нож между пальцами.

— Мы с Володей теперь часто с ним видимся... Вот язык и живет своей жизнью.

Наташа слабо улыбнулась.

— Всё нормально.

— Нет. Не нормально. Я же обещала себе вообще его не упоминать.

— Надь...

Апрельское утро пахло дождем. Не тем ливнем, который загоняет людей под козырьки остановок, а коротким ночным дождем, успевшим оставить после себя лишь темный асфальт, капли на молодых листьях и свежесть, которую невозможно почувствовать ни в одно другое время года.

Город только просыпался. Дворники неторопливо сгребали прошлогоднюю листву, пережившую зиму в сугробах. Возле пекарни уже выстроилась небольшая очередь за горячими круассанами. Где-то вдалеке гудел трамвай.

Наташа ехала с приоткрытым окном. Холодный воздух приятно щекотал лицо, а радио тихо бормотало что-то совершенно неважное. Она выключила его. Тишина нравилась ей гораздо больше.

За последний месяц жизнь, наконец, перестала казаться чередой бесконечных потерь. Она все еще была другой. Непривычной. Но уже не чужой.

Возле главного корпуса университета, как обычно, яблоку негде было упасть.

Студенты бросали машины где придется, преподаватели недовольно кружили по парковке в поисках свободного места, кто-то уже нарушал правила, заезжая одним колесом на бордюр. Наташа даже не пыталась искать. Она привычно свернула через дорогу.

Парковка возле спортивного комплекса почти всегда оставалась свободной. Стеклянный фасад отражал утреннее солнце. За прозрачными окнами уже двигались люди. Кто-то бежал по дорожке. Кто-то разминал плечи перед тренировкой. Из глубины зала доносились глухие удары по боксерским мешкам.

Наташа не торопилась уходить. На часах было без двадцати восемь. У нее оставалось почти полчаса. Она достала из сумки пачку сигарет. Несколько секунд просто крутила ее в руках. Потом щелкнула зажигалка.