— Мам?

— Да?

Перед глазами вспыхнуло детское воспоминание: скрип открывающейся двери, шаги отца. Громкая ссора, приглушённые рыдания. А потом — утро. Будто ничего не произошло. Всё как всегда: вафли, клубника, слишком сладкий сироп. Мама разливает кофе по двум кружкам. Разминает банан для Итана ложкой. Отец уже принял душ, оделся на работу, целует жену на прощание и снова выходит за дверь.

— Почему ты никогда от него не ушла? — тихо спросила она.

Мать глубоко и осторожно вдохнула, взяла ещё одну картофелину.

— Я любила твоего отца. И до сих пор люблю. Брак — сложная вещь. Ты и сама это знаешь.

Николь кивнула и с силой поддела ножом упрямый почерневший росток. Челюсть болезненно ныла.

— Мне казалось, я смогу его изменить, — сказала она. — Когда я встретила Гейба, я думала: если он полюбит меня достаточно сильно, если я всё сделаю правильно, то смогу его изменить. Наверное… я пыталась доказать, что ты ошибалась.

Мать украдкой вытерла глаза.

— Они не меняются, солнышко. Просто сильнее становишься ты.

Николь посмотрела на неё.

А потом — когда она рассеянно полоснула ножом по ладони, глубоко разрезав кожу; когда кровь потекла по её дрожащей руке и закапала на холодную стеклянную поверхность стола, размазывая аккуратную кучку картофельной кожуры; когда она наконец по-настоящему увидела тот беспорядок, который устроила, — она снова встретилась взглядом с матерью и тут же разрыдалась.

Николь провела пластиковой ложкой по своей уже начинавшей таять горке колотого льда.

Клубничный сироп, взбитые сливки, радужная посыпка и россыпь конфет Nerds. Это было отвратительно — в самом лучшем смысле этого слова, — и уже через пару секунд снова довело её до истерического смеха.

— Так, — сказала Пейдж с водительского сиденья.

Они сидели в маминой машине. Печка работала, из колонок тихо доносилось радио. Пейдж стоило лишь взглянуть на перевязанную ладонь Николь, покрасневшие глаза и лицо, залитое слезами, как она тут же вытащила её из дома, не дав матери даже сказать, чтобы они вернулись к ужину.

— Что, чёрт возьми, с тобой происходит? Это из-за Гейба? Что-то случилось?

Николь не знала, как объяснить словами то, что чувствовала. Как рассказать, что маленький бирюзовый киоск в парке Кирквуд был именно тем безумным местом Сент-Луиса, которое её бывший парень — о котором она, кстати, ни разу не рассказывала сестре, — обожал бы всей душой? Что он захотел бы приходить сюда по три раза в день, пока не перепробовал бы все вкусы в меню, даже если бы пришлось смешать банан, вишнёвую колу и «Свадебный торт»?

Не могла.

Поэтому она снова ткнула ложкой в почти нетронутый двойной шарик десерта и закрыла глаза.

— Я так всё испортила, Пейдж. С… Логаном.

У Пейдж отвисла челюсть.

— Подожди… Логаном с работы? Я думала, ты ему даже не ответила! Я думала, это была просто пьяная авантюра, на которую тебя подбила Мари!

Николь покачала головой.

А потом, умоляя Пейдж, пожалуйста, пожалуйста, не осуждать её, рассказала всё.

И начала она вовсе не с июля.

Она вернулась к самому началу — на четыре года назад, когда их с Логаном быстрые, лёгкие разговоры постепенно стали лучшей частью каждого её рабочего дня. Николь не упустила ни одной детали: ни того странного взгляда, которым он иногда на неё смотрел; ни того, как они постоянно заканчивали друг за друга фразы; ни того, как всё становилось чуть более серым, пустым и неправильным в те недели, когда он уезжал в командировки. Как всякий раз, когда открывалась дверь офиса, какая-то маленькая часть её души поднимала глаза в надежде, что это он — бодрый, нелепый и уже готовый над ней подшутить. Как ей ужасно хотелось знать, куда он уезжает, на сколько и почему, хотя она прекрасно понимала, что это полное безумие, и вся нужная ей по работе информация давно была в общем календаре его команды. Как в последние месяцы перед увольнением — когда они оставались наедине, когда они с Гейбом бесконечно ссорились, когда он почти перестал замечать её дома, — где-то глубоко внутри всегда звучал едва различимый голосок, ставивший всё под сомнение. И как в конце концов она списала всё это на обычную влюблённость в коллегу. Глупую, шумную, совершенно ничего не значащую офисную влюблённость — пару навязчивых мыслей, несколько слишком быстрых ударов сердца, которое, как ей казалось, уже давно сделало свой выбор. Такую влюблённость, которая наверняка исчезла бы в ту же секунду, если бы она оказалась настолько глупа, чтобы что-то предпринять. Чего она, конечно же, никогда не сделала.

И что Логан оказался прав.

Что где-то глубоко внутри — так глубоко, что только теперь она начинала это понимать, — она, должно быть, всегда знала правду.

И что она причинила ему боль.

По-настоящему.

Очень, очень сильную.

Когда Николь закончила, они обе уже плакали.

И опоздали на ужин на целый час — ужин, который ни одна из них всё равно не собиралась есть.

— Мама переживёт, — сказала Пейдж. — Если честно, за всё это время именно от неё поддержки было меньше всего.

— Думаю, ей просто тяжело… из-за папы.

— Да к чёрту папу.

Николь покачала головой, туже затягивая бинт на ладони.

— Всю жизнь, — сказала она, — с тех пор как мы стали достаточно взрослыми, чтобы понять, что происходит, я осуждала маму за то, что она осталась. Мне казалось это… жалким, понимаешь? Что мы все вынуждены притворяться счастливой семьёй. А когда я узнала про Гейба, я разозлилась ещё сильнее.

— Потому что сама почувствовала эту боль?

— Да. Потому что это было ужасно больно. Потому что он заставил меня чувствовать себя полной дурой. И вдруг я всё поняла. Поняла, что мама каждую ночь ложилась рядом с папой, зная, где он был, и делала вид, будто это ничего не значит. Будто такие вещи можно просто пережить и идти дальше.

Пейдж включила обогрев лобового стекла. Их забытые десерты стояли на панели.

— Кто знает, о чём тогда думала мама? Она никогда не была человеком, который открывает душу.

— Но вот в чём дело, — сказала Николь. — Кажется, теперь я понимаю. Кажется, я знаю, почему она снова и снова принимала его обратно. По крайней мере, в самом начале. Она боялась. Мы были совсем маленькими. Ей, должно быть, было очень, очень страшно. А потом… потом она просто привыкла. Это стало её жизнью.

— Но ты — не мама, Ник. Это не твоя история.

— Я знаю. Поверь, знаю. Но мне страшно. Я не уверена, что справлюсь одна. Я никогда ничего не делала одна. С пятнадцати лет рядом со мной всегда был какой-нибудь парень. Всегда был кто-то.

— Конечно, справишься, — сказала Пейдж. — Посмотри, через что ты прошла ради того, чтобы родить ребёнка. Ты невероятная.

— Не думаю, что ад, через который ты прошла ради ребёнка, автоматически делает тебя хорошей матерью. Да и дать этому малышу мне нечего. У меня нет работы. Нет жизни. Дом принадлежит Гейбу. Я подписала брачный договор. Да, это Калифорния, так что совсем ни с чем я не останусь, но я сама позволила этому случиться. Я перестала работать, прекрасно понимая, что подписываю.

— Ты ошибаешься, ясно? Ты не одна. У тебя есть я. У нашей компании есть офис в Венеции — уверена, я смогу перевестись туда на полгода. Или возьму отпуск и приеду к тебе, когда родится малыш. И у тебя будет Мари. Ты найдёшь работу. Ты справишься.

— Мари? — Николь сквозь слёзы рассмеялась. — Мари даже младенцев на руки не берёт. Она считает, что они заразные.

— Твоего ребёнка возьмёт. Обещаю.

Николь вытерла глаза и прислонилась лбом к стеклу. Сент-Луис был холодным, мокрым и весь мерцал огнями.

— У нас всё было бы хорошо, — сказала Пейдж. — Ты ведь понимаешь это, да?

Николь молчала.

— Я не говорю, что развод — ерунда. Конечно, нет. Но мама могла уйти. Могла встретить человека, который действительно хотел бы просыпаться рядом с ней. Или просто решить, что не станет проживать жизнь с тем, кто снова и снова причиняет ей боль. И знаешь что? Я правда думаю, что с нами всё равно всё было бы хорошо.