— Не особо. Мы как-то постепенно перестали общаться.

Логан потёр шею.

Загорелся белый сигнал пешеходного перехода.

— Слушай, — сказал он, когда они начали переходить улицу. Он плотнее затянул вокруг шеи свой шарф в клетку Black Watch — тёмно-синий, зелёный и чёрный. Щёки у него раскраснелись от мороза, а серое бушлатное пальто было застёгнуто до самого подбородка. — Давай куда-нибудь сходим. Поужинаем, выпьем — все, что захочешь. У меня кредитка Квентина. Если позовём клиента, можем спокойно оставить долларов восемьсот за сырую рыбу, нарезанную в десяти метрах от опозорившегося звёздного шеф-повара. Любимое развлечение Мари, когда мы приезжаем сюда.

Николь рассмеялась и засунула руки в карманы.

Последние несколько месяцев она почти не веселилась. После выкидыша всё стало каким-то серым, плоским и неправильным. Но эта командировка — неожиданная для неё, потому что её начальнику срочно пришлось разбираться с проблемами в Лос-Анджелесе, — словно вдохнула в неё новую жизнь. Дала занятие помимо бесконечных мыслей о ребёнке, которого не стало ещё осенью.

Почему бы и правда не сходить на ужин?

В конце концов, именно так люди и поступают в командировках. Работают, а потом идут поесть. Было бы даже странно отказаться. К тому же они с Логаном были друзьями. Да, после сентября — после той комнаты с копировальным аппаратом, после ноября — после того коридора многое изменилось. Но они всё ещё были коллегами. Всё ещё друзьями. А друзья с работы ходят вместе ужинать в рабочих поездках.

— Вообще-то… да, — сказала Николь. — Звучит неплохо.

Логан тут же стянул одну перчатку и начал листать что-то в телефоне.

— Это согласие на ресторан с дегустацией акулы? Потому что свободных столиков полно. Видимо, все богачи испугались нескольких футов снега.

Николь улыбнулась.

— А может… просто прогуляемся?

— На улице, — он широким жестом обвёл всё вокруг, — Не самая подходящая погода для романтичных прогулок, Спайер.

— Знаю. Но я обожаю Нью-Йорк именно таким. Перед самым первым большим снегопадом. Он становится таким тихим. Таким спокойным. — она посмотрела на него. — Я сейчас совсем сумасшедшей кажусь?

— Скорее ярой пропагандисткой метелей. Но так уж и быть, я это переживу.

Николь закатила глаза.

Они так и пошли дальше — без всякого плана, разговаривая, сворачивая то вправо, то влево и медленно спускаясь на юг Манхэттена, пока город кружился вокруг них. Купили ужасный горячий шоколад в неоправданно дорогом магазинчике рядом с Эмпайр-стейт-билдингом, а потом сами не заметили, как Тридцать вторая улица сменилась Флэтайроном, затем Юнион-сквер, а потом и Виллиджем — тем самым Нью-Йорком, который Николь всегда любила. Они обсуждали, насколько лучше стали закуски в новом офисе, спорили о достоинствах и недостатках печенья со вкусом спекулоса и удивлялись тому, как странно жить в месте, где снег не выпадает вообще никогда.

А потом, на Тринадцатой улице, ноги Николь сами свернули направо.

Это произошло само собой.

Чистый инстинкт.

— Раньше я жила здесь неподалёку, — сказала она, пока они проходили мимо пустых винных баров, бистро и книжных магазинов, выстроившихся вдоль знакомых улиц её прежнего маршрута домой. К этому часу Даунтаун уже почти затих. Лишь изредка проезжало такси, несколько людей лет тридцати выгуливали крошечных собак в смешных маленьких курточках, а немногочисленные швейцары стояли в тёпло освещённых жёлтым светом вестибюлях, скрестив руки на груди и наблюдая сквозь двойные стеклянные двери, как город постепенно замедляется.

— Во время учёбы? — спросил он. — Для общежития район довольно шикарный.

— Нет. Я прожила здесь год, ещё до переезда.

Она сделала ещё несколько шагов. Ноги сами вели её вниз по Восьмой авеню.

— Здесь на углу всегда работает маленький ларёк с хот-догами. Он стоит на пересечении…

— Джейн-стрит.

Николь машинально почесала шею.

— Ты знаешь это место? Ты тоже здесь жил? Почему мы никогда об этом не говорили?

— Нет, — ответил он. — Я жил в Стьюйтауне. Как и положено всем тридцатилетним мужикам, которым лень самостоятельно искать квартиру в Нью-Йорке. Я пробыл здесь всего месяцев восемь — примерно с апреля или мая до самого Рождества. Это было уже шесть лет назад. Квентин переманил меня к себе ещё до того, как я успел разобраться в системе метро. Но офис у меня был совсем рядом, в Челси.

— Надо же… — тихо сказала Николь. — Я уехала отсюда в июне. Получается, мы буквально разминулись.

— Похоже на то.

Они ещё с минуту шли молча. Оба знали дорогу.

Когда они нашли тот самый ларёк — он стоял на прежнем месте, будто ничего и не изменилось, — они заказали по хот-догу и устроились на чужом крыльце, пока снег начинал падать густыми мягкими хлопьями. Николь сидела на ступеньку ниже Логана и в паре футов слева от него, под навесом, который защищал их согнувшиеся фигуры от снега. За их спинами тёплым светом сиял вестибюль старого дома.

— Ну что, — сказал он, открывая пакет чипсов, — ты из тех девушек, которые делают любовь к Нью-Йорку всей своей личностью?

— Во-первых, грубо. Во-вторых… да.

Логан тихо усмехнулся и протянул ей чипсину. Николь забрала у него весь пакет и принялась разворачивать фольгу вокруг своего ужина. Того самого хот-дога, который она, наверное, сотню раз ела вместе с Гейбом — тогда, когда он мог провести целую субботу, бродя по ботаническому саду. Тогда, когда просил её последней просмотреть его университетские проекты. Тогда, когда с удовольствием солил воду для пасты на нелепых ужинах, которые устраивали её друзья в своих убогих квартирках. Тогда, когда он был всего лишь ещё одной амбициозной рыбкой в огромном океане под названием Нью-Йорк.

— И что тебе в нём так нравилось? — спросил Логан.

— Не знаю. Просто нравился всегда. Я всю жизнь мечтала сюда переехать. А когда наконец переехала, всё оказалось даже лучше, чем я представляла. Здесь было тесно, шумно, грязно, безумно дорого — и всё равно мне было мало. Если мне хотелось почувствовать прилив сил, я просто выходила на улицу. Если хотелось побыть одной — закрывала дверь. Но в любом случае я всегда могла подойти к окну, приложить ладонь к стеклу и просто смотреть на город. Для меня он всегда был чем-то живым. Дышащим.

Она взглянула на него и смущённо поморщилась.

— Прости. Это вообще имеет смысл? Я опять звучу как сумасшедшая?

Он кивнул с лёгкой улыбкой. Николь покачала головой, чувствуя, как теплеют щёки.

— Тогда почему уехала? — спросил он. — Не похоже, что тебе здесь надоело.

— Гейб родом из Манхэттен-Бич.

— Точно, — сказал он. — Вы ведь познакомились здесь?

Гейб рассказывал Логану об этом на рождественской вечеринке агентства, но с тех пор прошло уже больше года. Видимо, он просто забыл.

— Да. А после окончания Колумбийского университета его уже ждала отличная работа в Лос-Анджелесе. Из тех, от которых не отказываются. А я так и не получила здесь работу своей мечты, поэтому устроилась в рекламу. У него впереди была большая карьера… и на этом всё решилось. С тех пор я живу в Калифорнии.

— Тебе там нравится?

— Лос-Анджелес? — Николь рассмеялась, потянувшись за салфеткой. — Ни капельки.

Логан вопросительно приподнял бровь. Николь снова поморщилась.

— Господи… Когда произносишь это вслух, звучит довольно жалко, да?

— Да брось. Переезд туда, куда совсем не хочется, — почти обязательный этап жизни. Мы все творим глупости ради любви. Уж поверь. Я чуть не переехал в Милуоки из-за одной девушки.

— В Милуоки? Серьёзно? Это же просто более холодный и маленький Сент-Луис, только все помешаны на сыре.

— Вот именно, — сказал он. — Но когда понимаешь, что это тот самый человек, всё остальное уже неважно. Нет ничего глупого в том, чтобы бороться за то, чего действительно хочешь.

Николь сморщила нос.

Потом вернула ему недоеденный пакет чипсов и решила не задавать никаких вопросов о загадочной женщине из Висконсина, которая, судя по его голосу, почти наверняка разбила ему сердце.