— Я… эм… сейчас вернусь.

Логан лишь сидел и смеялся, пока Николь — тоже не переставая хохотать — выскочила из машины, поставила горшок на коврик у входной двери и тут же вернулась обратно.

Лёд был сломан.

— Ты невероятно милая, — сказал он, перегнувшись через центральную консоль и наконец поцеловав её. — Это просто смешно.

Николь пожала плечами и вытерла губы.

— Уверена, ты всем своим девушкам даришь кактусы.

— Вообще-то нет, — ответил он, рисуя большим пальцем маленькие круги на её запястье. — И ты это прекрасно знаешь.

Николь сморщила нос, затем слегка взъерошила его слишком уж аккуратно уложенные волосы, и они наконец поехали.

На свидание.

Настоящее.

Доехали они не так уж быстро, потому что при каждой возможности Логан притягивал Николь за шею и целовал её. Но в конце концов они всё-таки выехали на автостраду. К тому моменту, как трасса 405 сменилась 105-й, свободная рука Логана уже покоилась в нескольких сантиметрах над коленом Николь, а вечер медленно превращался в одну из тех идеальных летних ночей. Облака растянулись по небу, словно хлопок, а само небо казалось бесконечным — оранжевым, розовым и голубым одновременно. Они говорили о местах у окна в самолёте, о том, как ухаживать за новым кактусом Николь, и о том, считать ли кукурузу овощем. А потом из колонок заиграла какая-то малоизвестная песня Дейва Мэттьюса, и Николь ещё немного повернулась к Логану, подозрительно прищурившись.

— Что это вообще играет? Это… типа твой плейлист для секса?

Логан едва заметно улыбнулся.

— Насколько я понимаю, любой плейлист может стать плейлистом для секса, если очень постараться.

Николь фыркнула, а Логан, с едва заметной улыбкой, сжал её ногу.

Она переплела свои пальцы с его.

Следующие полчаса они словно путешествовали через сотню разных миров. Лос-Анджелес был именно таким — огромным, разбитым на множество маленьких районов. Каждый новый километр приносил что-то новое. С каждым съездом центр города становился всё ближе и величественнее. Автострады переплетались между собой, а сквозь лёгкую дымку над дорогой нависали массивные конструкции из бетона и стали — небоскрёбы казались настолько близкими, что до них хотелось дотянуться рукой.

А потом, почти как по волшебству, город остался позади. Трасса 101 растворилась среди холмов, и они оказались в горах. Вечер постепенно переходил в сумерки — мягкие, сиреневые. Высокие тонкие пальмы образовывали собственный силуэт горизонта: редкие, изящные тени, разбросанные по тёплому, пропитанному смогом воздуху. По обе стороны извилистого, забитого машинами Сансет-бульвара тянулись кофейни, магазины пластинок и бывшие заправки, превращённые в крошечные тако-бары.

— Ты когда-нибудь здесь была? — спросил Логан, припарковав машину на боковой улице, где дома громоздились на склоне холма, словно неровно сложенные кубики.

— Никогда, — ответила Николь, когда он открыл ей дверь. Фонарные столбы были заклеены афишами полуночных концертов, вечеров слэм-поэзии и объявлениями о награде в пятьсот долларов за собак, убежавших во время прогулки по Гриффит-парку из приёмных семей.

— Ну и как тебе?

— Думаю, — сказала она, обвивая руками его шею и мягко притягивая обратно к машине, — Мы недостаточно крутые, чтобы здесь находиться. И нам стоит немедленно развернуться.

Он рассмеялся, целую минуту целовал её, потом снова закружил к себе под бок.

— Ты ведь понимаешь, что сначала я всё-таки поведу тебя ужинать? Мы будем делать всё по порядку.

— Да, — сказала Николь. — Кажется, я уже это поняла.

Логан тихо рассмеялся, и они пошли дальше, держась за руки и время от времени останавливаясь, чтобы по-идиотски целоваться, пока не добрались до уютного французского ресторанчика с клетчатыми скатертями, кирпичными стенами и слегка криво развешанными, но невероятно уютными картинами. Они решили сесть на улице — ночь обещала быть тёплой и долгой. Под навесом, словно звёзды, свисали гирлянды, зелень, медные кастрюли и сковородки. Все вокруг разговаривали, пили вино и никуда не спешили. Николь сидела за их маленьким столиком, задумчиво вращая пальцами мерцающую чайную свечу и впитывая всё вокруг. Логан устроил её обнажённые ноги между своими коленями.

— Господи, какая же ты красивая.

— Очень оригинально.

— Я серьёзно, — сказал он, подливая ей в бокал вина — какого-то красного, которое посоветовал официант. — Я даже сказал маме, что ты самая красивая девушка из всех, кого я когда-либо видел.

Николь запустила в него кусочком хлеба.

— Ты сказал это своей маме? Когда? После того как записал какую-то свою извращённую сексуальную фантазию на чеке из супермаркета за, не знаю, хлопья? И позволил мне тереться об тебя у меня на подъездной дорожке? В половине десятого утра во вторник?

Глаза Логана загорелись, а его ладонь скользнула ей на колено под столом.

— Вообще-то немного раньше.

У Николь затрепетало в животе. Она сделала долгий глоток вина. Он не сводил с неё глаз.

— Я тоже всегда считала тебя симпатичным, — сказала она. — Ну, для законченного идиота.

Так продолжалось ещё какое-то время. Поддразнивания. Прикосновения. Тарелка с невероятно маслянистой морковью, запечённой с тимьяном, которую они передавали друг другу. Они говорили о домашних питомцах из детства, о выпускных балах и о том, что в Сент-Луисе дети действительно обязаны рассказывать ужасные шутки, чтобы получить горсть сладостей на Хэллоуин. А потом, когда Николь, скрепя сердце, выдала полдюжины каламбуров про полтергейстов для Логана, который уже наполовину забрался рукой ей на бедро и откровенно веселился, он слегка наклонил голову и тихо выдохнул.

— Мне правда очень жаль, Николь. Из-за всего, через что тебе пришлось пройти. Правда. Но… эти последние несколько недель… Надеюсь, тебе так же хорошо, как и мне.

— Да. — Она положила ладонь поверх его руки, помогая ей подняться ещё чуть выше. — Мне правда было очень хорошо.

Он посмотрел на неё.

Николь посмотрела прямо на него.

И тут к ним подошёл официант — какой-то актёр, который совершенно не умел чувствовать момент, — чтобы долить воды в их и без того наполовину полный графин. Они поблагодарили его, после чего он с Логаном каким-то образом умудрился минут пять обсуждать стремительно меняющуюся велосипедную культуру Калифорнии.

Когда этот захватывающий разговор наконец закончился, принесли ужин.

— Ты слишком добрый, — сказала Николь, стащив картофель фри с его тарелки. — Ты ведь это понимаешь?

— Что поделать? Я человек простой.

— По-моему, дело скорее в том, что ты вообще никогда не затыкаешься.

— Ну, — сказал он, — С тобой же это сработало?

Николь фыркнула.

Потом они снова смеялись, ели и разговаривали.

Вечер становился всё старше. На террасе стоял оживлённый гул. Люди приходили и уходили. Они почти ничего не замечали. Просто продолжали говорить. Их взгляды были прикованы друг к другу. Их ноги переплелись. Их тела словно дразнили друг друга.

— Ты всё ещё любишь свою работу? — спросила Николь, медленно проводя ступнёй по его икре.

— Мне нравится то, чем я занимаюсь. Но не уверен, что мне по-прежнему нравится сама работа.

— Но ведь здорово заниматься чем-то большим? Иметь место, куда нужно идти, кроме… вот этого?

— В последнее время — не очень. — Его пальцы всё ещё медленно поднимались выше, уверенно скользя по её покрытой мурашками коже. Она придвинула стул ближе и прищурилась. — Что ты написал на том листке бумаги, Логан?

— Вообще-то мы сейчас говорим о моей карьере, Николь. Как грубо с твоей стороны.

— Это что-то про секс в задницу, да?

Он легонько толкнул её коленом под столом.

— Тебе повезло, что ты такая милая.

— Прости! Прости! — захихикала Николь. — Всё, больше не буду. Серьёзно. Лучше объясни мне, как капитан команды по дебатам Мичиганского университета оказался где угодно, только не в прокуратуре.

И тогда Логан — ещё немного потолкавшись с ней коленями — рассказал ей всё.