О левожелудочковой сердечной недостаточности мне думать совсем не хотелось. Существовали препараты, способные помочь при этом, но если ты зашел уже так далеко, что у тебя идет пена изо рта, потому что твое сердце и легкие больше не работают сообща, твои прогнозы были крайне паршивыми.

Наконец, существовали редкие генетические заболевания, вызывающие странное поведение. Синдром Прадера-Вилли вызывал хронический голод и расторможенность, из-за чего тебе хотелось сожрать вообще всё, до чего дотянутся руки. Семьям, где были люди с таким недугом, приходилось намертво запирать своих больных родственников дома и/или привязывать их к кроватям. И синдром Леша-Нихана — редчайшая патология, заставляющая людей буквально жрать самих себя. Единственным спасением от этого были высокоэкспериментальные препараты, стимуляция мозга или полное удаление всех зубов, чтобы человек просто не мог сгрызть свои собственные губы и пальцы.

От одной этой мысли меня физически замутило. И я никак не могла выкинуть из головы образ той женщины, роющейся в моей мусорке, чтобы сожрать картошку фри, которую я до этого облизала.

— Тебя сейчас снова вырвет? — спросила Эмили.

Я едва сумела кивнуть, прежде чем добежала до ванной, чтобы меня вырвало.

***

На этот раз, пока меня не было, никакие незнакомцы к нам не ломились. И я искренне надеялась, что Эмили усвоила урок о том, что нельзя открывать дверь кому попало. Но я не могла винить её за то, что она отчаянно ждала возвращения своего отца, в то время как сама я по-прежнему ждала Ашера. Мне до безумия хотелось, чтобы он вернулся и сказал мне, что всё будет хорошо, даже если это окажется ложью.

Он еще ни разу в жизни не нарушил данного мне обещания, и это было единственной вещью, которая удерживала меня здесь прямо сейчас. Надежда — какой бы невыполнимой она ни начинала казаться — на то, что к утру он вернется, как и обещал.

Эмили спала на диване, обмякшая, точно щенок, полностью отключившись от реальности. Я накинула на неё простыню, а сама принялась ворочаться на кровати, даже не пытаясь уснуть, а просто прокручивая в голове бесконечные мысли в духе «а что, если». Каждое мерцание экрана телевизора, который Эмили оставила включенным, казалось мне тенью открывающейся двери, и я периодически поднималась, чтобы потрогать её лоб и убедиться, что у неё не начинается жар.

В 5 часов утра она сбросила с себя простыню. Я поднялась, чтобы снова проверить её, и если бы я не прислушивалась так яростно к звукам за своей собственной дверью, я бы, наверное, ни за что этого не услышала — звук того, как соседняя дверь тихонько щелкнула, открываясь, а затем плавно закрылась. Неужели её папа вернулся? С новостями? Видел ли он Ашера? И заберет ли он наконец Эмили из моих рук?

Я вытащила ключ от каюты Эмили из своего кармана. Хотя Ашер прекрасно знал, что я ни за что не оставлю ребенка без присмотра в нашей комнате надолго, я почувствовала необходимость написать ему записку на фирменном бланке, лежавшем на столе: «Я у соседей. Скоро вернусь!» И внизу вывела свое имя, словно он мог не понять, от кого это, если вернется в мое отсутствие.

Я на цыпочках подошла к соседней двери и тихонько постучала. Мне меньше всего хотелось прерывать чьи-то личные дела, но мне чертовски нужно было вернуть девочку. Я постучала чуть громче, но, надеюсь, достаточно тихо, чтобы Эмили не услышала через стенку, которая была всего в шаге от нас. Прождав достаточно долго, я сдалась и открыла замок доверенным мне ключом.

— Есть кто? — тихо позвала я.

Внутри было темно. Я протянула руку к выключателю. Может быть, мне просто померещился этот звук. Свет озарил отца Эмили, сидевшего в темноте на самом краю их раздвижного дивана.

— О господи. — Я испуганно прижала руку к груди. — Вы вернулись. Как ваш мальчик, с ним всё хорошо?

Он медленно повернул лицо ко мне, и его глаза моргнули так, словно они совершенно разучились выполнять эту задачу.

— Он мертв.

И снова этот сокрушительный удар под дых от известия о смерти ребенка.

— О нет. Мне так жаль.

Он не покачал головой, не сгорбился, чтобы разрыдаться, и вообще не сделал ничего такого, что я могла бы распознать как проявление скорби.

— Вас пропустили обратно сюда? Карантин уже снят? — Я не слышала никаких навязчивых сигналов гонга над головой, а в моем нынешнем состоянии я бы ни за что на свете их не проспала.

Он мне не ответил.

— Мне… пойти привести… Эмили? — спросила я, совершенно не понимая, как себя вести.

Я попятилась назад, прижавшись к двери.

Может, ему нужно было побыть наедине со своим горем? Это я вполне могла понять. Если бы с Ашером что-нибудь случилось, мне бы тоже чертовски хотелось остаться в абсолютном одиночестве.

— А где ваша жена?

— Она тоже мертва.

— Оу, мне так сильно жаль, — повторила я, словно это могло хоть чем-то помочь.

Он проигнорировал мои слова и снова перевел взгляд на океан, туда же, куда, как я теперь поняла, он неотрывно смотрел и до моего прихода.

— Я так сильно хочу пить.

— Хотите, я принесу вам стакан воды? — С того места, где я стояла, мне была видна ванная комната, в которой были наготове стаканы от вчерашнего обслуживания номеров.

Всё случилось в ту самую секунду, когда я отвела взгляд. Только что он сидел, погруженный в глубокую мрачную меланхолию, а в следующее мгновение он уже стоял на ногах и стремительно шагал в сторону балконных дверей.

— Эй!.. — Я сделала шаг в сторону от входной двери, пока он выходил наружу.

Оттуда до перил оставался всего один широкий шаг с половиной. Я бросилась бежать за ним, но он вскарабкался на ограждение так легко, словно садился на лошадь, перекинув поочередно ноги через борт, и без малейших колебаний ринулся вниз.

Этот раз в корне отличался от того случая с мужчиной, падение которого я видела до этого. Мы по-прежнему находились на высоте шестого этажа, но ночь была абсолютно ясной, а луна светила ослепительно ярко. Я вылетела на балкон вслед за ним, вытянув вперед руки, но было слишком поздно. Мои пальцы мертвой хваткой вцепились в перила, пока я испуганно всматривалась вниз, за борт лайнера.

Раздался всплеск — он вошел в воду не как олимпийский прыгун, а скорее как ребенок, бомбочкой, мгновенно исчезнув под волнами. Всё произошло в абсолютной тишине. Я не закричала. Крик привлек бы лишнее внимание и он разбудил бы Эмили, и что бы я тогда делала? Объясняла бы ей, что её отец только что швырнул себя за борт?

Внутри меня всё кричало от ужаса. Я оцепенело смотрела на океан, до крови кусая губы. Я отступила от края балкона обратно в комнату, пятясь назад до тех пор, пока мои колени не уперлись в раздвижной диван, на котором только что сидел отец Эмили.

Это было неправильно. Это было просто чертовски неправильно. Он был здесь всего секунду назад, а потом просто взял и выбросился за борт — почему? Из-за горя? От паники? Почему?

Я сделала два глубоких вздоха, а затем подняла трубку, чтобы набрать службу поддержки гостей, какова бы ни была от этого польза. Меня перенаправило на автоответчик, и я просто положила трубку обратно, так и не оставив сообщения.

Я тихонько прокралась назад в свою каюту и снова потрогала прохладный лоб Эмили, просто на всякий случай. И как мне теперь ей сказать? Стоит ли вообще это делать? Обычно я не одобряла ложь детям, но если я не скажу ей, то кто тогда? Все остальные члены её семьи были мертвы. Это вполне могло подождать хотя бы до утра; она заслужила еще одну ночь спокойных снов.

Теперь она осталась совершенно одна в этом мире.

Что же касается меня… Я прижала ладонь к своему животу, где сейчас должна была лежать рука Ашера. Был ли он, пусть даже косвенно и опосредованно, частично виновен во всем этом кошмаре? Я не знала. Я разберусь с этим как-нибудь потом.

Прямо сейчас мне просто до безумия хотелось, чтобы он вернулся.

Я бы разрыдалась, но слишком сильно устала и была слишком напугана. Слезы казались бы признанием поражения. Поэтому я не стала плакать, а просто легла и стала смотреть, как спит Эмили.