— Не переживай за меня. Со мной всё будет в полном порядке, — обронил он и вышел за дверь.

Всё это было полным бредом. Абсолютно всё в этой ситуации было полным бредом.

Я знала — знала глубоко внутри, на каком-то подсознательном уровне, что Ашер теперь изменился. Но его прошлое, казалось, было обречено следовать за нами по пятам. Я мысленно представляла его чем-то смутным и темным, таящимся под набегающими волнами за окном, чем-то превосходящим по размерам этот корабль, поджидающим, пока мы совершим ошибку, чтобы проглотить нас целиком.

Как я вообще могла любить человека, который способствовал, пусть даже на мгновение, проведению каких-то испытаний на людях? Даже если лично он никому не причинил вреда, он помог приспешнику вампиров продвинуться вперед.

С другой стороны, я ведь и сама когда-то спасла Анну и была уверена, что на тот момент это было правильным поступком, но я также спасла и Дрена. На чьих руках было неисчислимое количество смертей, а после того, как я выпустила его на свободу, их, возможно, стало еще больше. Не то чтобы он внезапно переквалифицировался в вегетарианцы только потому, что мне хватило безумия его спасти. Да и для вампира подобное было попросту невозможно.

Адекватных заменителей человеческой крови в природе не существовало. Эритроциты выполняли слишком много функций, которые невозможно было скопировать искусственно. Они были крошечными, достаточно пластичными, чтобы протискиваться сквозь капилляры, и разносили кислород абсолютно повсюду. Некоторым кровезаменителям удавалось воспроизводить два из этих свойств, но никогда — все три одновременно. По крайней мере, до сих пор.

Тяжелая аллергическая реакция на искусственную кровь или вызывающий инсульт тромб: вот чем обычно всё заканчивалось, и к тому же это, скорее всего, приводило к летальному исходу. Никто в здравом уме не вызвался бы добровольно на такую роль, так на ком же они тогда проводили свои испытания? И где? И при каких условиях? Если они им и платили (что было огромным «если»), эти люди должны были находиться в крайнем отчаянии, либо в поисках лекарства, либо ради легких денег. Как я могла любить человека, который наживался на чужом горе? И кем это делало меня саму за то, что я любила его — злом во второй инстанции?

Я просто поверить не могла, что позволила ему уйти, но я понятия не имела, как вообще могла бы его остановить. Я чувствовала себя такой беспомощной и покинутой, и это было хуже всего — понимать, что я сама не изменила бы ни единого своего шага.

В ярости я заказала кучу еды через обслуживание номеров, уселась на кровать, словно на необитаемый остров, и принялась смотреть транслируемые программы по дневному телевидению. Фильмы сменяли друг друга — сплошь семейный ширпотреб, где взрослые выставлялись круглыми дураками, а сверхъестественно умные дети спасали положение, и я искренне ненавидела их всех. Включая ту крошечную предательскую часть меня самой, которая была согласна с Ашером. Не насчет того, что он бросил меня одну, а насчет идеи сидеть здесь в полной безопасности, прячась от всех микробов внешнего мира. Защищая себя и ребенка внутри.

— Ненавижу это, — произнесла я вслух, даже не понимая до конца, что именно я сейчас ненавижу — это место, Ашера, ребенка или саму себя, — просто четко осознавая, что говорю это от чистого сердца.

Меня вывернуло еще пару раз, то ли от злости, то ли от сожаления, после чего я вернулась на свой наблюдательный пост на кровать. Океан стремительно проносился мимо за закрытыми дверями балкона, и волны казались четко очерченными, словно высеченными из камня.

***

Когда доставили заказ, я в качестве мелкого акта бунтарства оставила коридорному на чай вообще все деньги, которые оставались в бумажнике Ашера. Я расставила подносы — сэндвичи, сырные тарелки и печенье, в общем, всё, что могло показаться хоть немного аппетитным в течение следующих суток, и оставила все серебряные крышки закрытыми, чтобы мне не пришлось вдыхать все эти запахи одновременно. Я осторожно проверила способность своего желудка переварить одну соломинку картофеля фри. Мой желудок категорически отверг всё, кроме соли. Я начисто слизала соль с картофелины, после чего швырнула саму её в мусорное ведро. Я как раз слизывала соль со второй картофелины, когда краем глаза заметила нечто странное.

Мужчина, широко раскинув ноги, кувыркаясь точно снежинка, пролетел прямо за моим окном. Вниз, в штормовое море.

Я бросилась к дверям балкона и рванула их настежь. Прохладный соленый воздух ударил мне в лицо, точно стена. Мои босые ноги заскользили по крошечному пространству к перилам, скользким от конденсата из-за приближающегося шторма. Я вцепилась в поручни, понимая, что моя футболка и джинсы ни разу не справляются с задачей согреть меня, и перегнулась через край, тщетно пытаясь разглядеть, куда именно он упал. Пытаясь доказать самой себе, что я вообще его видела. Бушующий океан под «Мараскино» был в точности такого же цвета, как и окутывающий нас туман — честно говоря, я не могла разглядеть ровным счетом ничего.

Но я четко знала, что видела, как падает человек.

Я закрыла глаза, пытаясь в деталях восстановить это воспоминание в памяти, замедлить его и по-настоящему рассмотреть. Я мысленно представила себе перила как покровное стекло микроскопа — и падающего человека, точно промелькнувшую под ним инфузорию.

Откуда он взялся? И почему? Я перегнулась дальше и посмотрела вверх на случай, если кто-то еще так же всматривался вниз, как и я, но не смогла ничего разглядеть из-за основания нависающего прямо надо мной чужого балкона. И никто больше не высовывался на моем этаже и не всматривался вниз, как я, этажами ниже. Я была одна. Снова.

Я аккуратно отступила обратно в комнату и набрала номер стойки регистрации.

***

У меня не получилось составить сколько-нибудь внятный отчет, так как я даже не была уверена, кого именно видела, знала лишь сам факт, что видела человека. Я физически чувствовала, что выслушивавшая меня сотрудница пытается быть тактичной, но понимала, что со стороны звучу как сумасшедшая.

— Я только что видела, как человек упал за борт. Вам нужно остановить корабль. Я нахожусь в каюте шестьсот тридцать один. Он упал откуда-то сверху, надо мной. Мне кажется, он был пожилым, и на нем была зеленая рубашка.

— Пожалуйста, успокойтесь, миссис Стоунфилд, — произнесла она. Ну конечно. Ашер забронировал наши каюты на свою собственную фамилию. Мне пришлось прикусить язык, чтобы не броситься её поправлять. — Мы обязательно во всем разберемся, — продолжала она.

— Он ведь может быть еще жив… — вставила я, прежде чем успела здраво оценить шансы. Мог ли вообще кто-то пережить такое падение? И с какой высоты он, интересно, летел? И насколько сильно вода внизу при ударе должна была ощущаться как монолитный цемент?

Я сидела на кровати, тупо глядя на океан сквозь балконные двери, словно могла застать зрелище того, как там падает кто-то еще. Не похоже было, чтобы мы начали прорезать волны хоть капельку медленнее.

— Мы уже выслали дежурный катер…

— Кто-то еще видел его? — Если так, то как они умудрились дозвониться быстрее меня?

— Э-эм… — Женщина на том конце провода замялась. Либо она мне безбожно врала — либо нет. И существовала совершенно иная причина, по которой поисковый катер уже находился в открытом море. — Сколько именно людей уже улетело за борт?

Женщина прочистила горло:

— Мне жаль, но я не имею права разглашать вам официальные служебные дела корабля. Пожалуйста, верьте, что мы во всем разбираемся, миссис Стоунфилд, честное слово, мы делаем всё возможное. — И в трубке раздался финальный короткий щелчок отбоя.

Я попыталась перезвонить, но линия оказалась глухо занята и меня сразу же перенаправило на музыку ожидания. Я прождала пять минут, а затем с отвращением бросила трубку. Может, они физически не могли остановить лайнер, если мы пытались обогнать шторм и поскорее доставить больных людей в безопасное место на суше. Это объяснение было куда лучше мысли о том, что им попросту наплевать или что они уже окончательно захлебнулись в собственном хаосе.