— И как именно?

— Я пока не уверен. Но ты будешь сидеть здесь до тех пор, пока я что-нибудь не придумаю. — Он убрал свою руку, поднялся и потянулся к дверцам шкафа.

— Что ты делаешь? — спросила я, пока он снимал свою нынешнюю рубашку, вытаскивал с вешалки парадную и принимался застегивать её на пуговицы.

«Мараскино» резко накренился в сторону, и меня снова дико замутило.

— Это он, Эди. Я знаю это наверняка…

— Что случилось с Томасом? — перебила я его.

Ашер покачал головой, не глядя на меня.

— Он не справился. Он умер сегодня ночью. Мне очень жаль.

Смерть ребенка — это всегда глубокий шок. Даже если он не твой собственный, и ты просто отстраненно наблюдаешь за этим в выпусках новостей. Смерть ребенка невозможно ничем смягчить, ты не можешь поторговаться со вселенной по поводу удачи, справедливости или возраста. Это просто неправильно, и абсолютно каждый чувствует это своим нутром.

— Мне так жаль, Эди, — повторил Ашер, застегивая последнюю пуговицу и поворачиваясь ко мне.

— Мне тоже. — Меня снова мутило, но на этот раз совсем по другим причинам. — Лиз хотя бы была с ним рядом?

— Да, но она и сама теперь больна. Инфекция теперь косит и взрослых, куча народу без конца звонит вниз и умоляет принести им тайленол от лихорадки прямо в каюты. — Он присел передо мной на корточки в своей еще не заправленной рубашке и взял мои руки в свои. — Мне нужно вернуться туда, вниз, Эди.

— Чтобы… помочь? — Если им внизу требовался еще один врач, который к тому же физически не мог подхватить заразу, я едва ли могла лишить остальных пассажиров такой помощи — но мне до безумия не хотелось, чтобы он уходил. Обычно я не из трусливых, но это место не было моим домом, здесь не было ни моей семьи, ни моей кошки — Ашер оставался единственным островком безопасности во всем этом хаосе.

— Мне нужно поговорить с Лиз. Пока она еще не ушла.

— Она умрет? — спросила я, и мой голос испуганно взлетел вверх.

— Мы оба прекрасно знаем, как выглядит порог смерти. Антибиотики даже близко не сбивают её жар — у неё температура уже за сорок один. Ей осталось недолго.

— Останься. — Я вцепилась в его ладони так крепко, как только могла.

— Мне необходимо спуститься туда, Эди. Это единственный способ всё выяснить. Мне нужно поговорить с ней, пока она еще жива. — Он сжал мои руки в ответ, а затем выпустил их, потянувшись в шкаф позади себя за своими брюками от костюма.

— Поговорить с ней о чем? — спросила я, хотя уже всё прекрасно понимала, наблюдая за тем, как он одевается. — Ты собираешься спуститься туда в его облике. Чтобы поговорить с ней.

Он кивнул и принялся продевать ремень сквозь шлевки брюк.

— А затем… что?

— Если я смогу раскусить его игру…

Я принялась лихорадочно качать головой, прежде чем перебить его:

— Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты не можешь просто взять и бросить меня здесь.

— Это единственный способ, которым я могу тебя защитить.

— Нет. Нет, нет и еще раз нет. — Я изначально вообще не хотела плыть на этом чертовом корабле, да и забеременела я чисто случайно — так пусть хотя бы это решение, эта единственная вещь, останется моим выбором, принятым лично мной. Он не имел права уходить. Но он уже закидывал галстук себе на плечи. — То есть ты собираешься спуститься туда? И что конкретно ты будешь делать? Утешать её? Изображая её собственного мужа?

— Нет. Я собираюсь спросить её, что именно она знает. Он ведь и сам находится здесь, Эди. Существует какой-то способ, благодаря которому он не заболевает. Может быть, она знает, какой именно.

— И ты спросишь об этом, пока она лежит в бреду, а ты притворяешься её родственником?

Он проигнорировал мои слова и натянул пиджак. Ярость и полное бессилие смешались в моем желудке, превращаясь в тошнотворный коктейль.

— Неужели это именно то, по чему ты так отчаянно скучаешь в своем прошлом облике? — спросила я. Его руки замерли на галстуке, и я продолжила давить: — По всем этим играм с людьми, которых тебе так и хочется сбросить за борт?

Он закончил завязывать узел на галстуке, с абсолютной финальностью потянув за его конец.

— Я вернусь так быстро, как только смогу.

— Ты нужен мне здесь.

— Эди, я делаю всё это ради твоего спасения.

— Тогда я не хочу, чтобы меня спасали.

Он посмотрел на меня взглядом, полным глубокой тоски, а затем его лицо прямо на моих глазах застыло, принимая очертания совершенно другого человека: Натаниэля из прошлых лет, из тех времен, когда Ашер еще обладал своими силами в полном объеме. Лицо было куда более суровым, чем у того мужчины, с которым мы ужинали прошлым вечером. Более волевая челюсть, более орлиный нос. Наверное, он и сам этого не осознавал, но губы, которые он теперь носил, презрительно кривились, глядя на меня сверху вниз.

— Ты говоришь это не всерьез. И я просто не смогу жить с самим собой, если с тобой что-нибудь случится.

Слушать, как его собственные слова исходят из совершенно чужого рта… и только годы практики, приучившие меня сохранять абсолютное хладнокровие на работе медсестры, спасли меня от того, чтобы в ужасе не отшатнуться назад. Я снова непроизвольно закрутила годовой из стороны в сторону, тщетно пытаясь перечеркнуть абсолютно всё, что произошло этим утром — его дурацкий план, этот разговор, эту поездку, все те вещи, которые я узнала и которых мне совершенно не хотелось знать. Если я продолжу трясти головой, может, мне удастся отмотать время назад, к той части, где всё снова было просто и понятно.

— Эди, мне до безумия хотелось верить, что он приехал сюда просто в отпуск, — попытался объяснить Ашер. — Сильнее всего на свете. Мне хотелось верить, что он способен измениться.

— Потому что если бы изменился он, то смог бы и ты, — отрезала я. Обвиняя его. Пытаясь вызвать у него чувство вины и заставить остаться.

— Я уже изменился. И ты сама это прекрасно знаешь. — Он опустился рядом со мной на кровать. — Ведь знаешь, верно?

«Конечно знаю», — безумно хотелось ответить мне, одновременно отдавая себе отчет в том, что с такими словами я звучу в точности как одна из тех безнадежных баб, что влюбляются в серийных убийц, сидящих в тюрьме. Но если я скажу «да», он просто уйдет и оставит меня одну. Хотя, вглядываясь в его глаза, пусть даже это были и не те глаза, к которым я успела привыкнуть, — я четко понимала: если я совру и не скажу «да», я просто разобью ему сердце.

— Знаю.

Он сглотнул и поднялся на ноги.

— Вот и отлично. Я люблю тебя и прости меня. У меня может быть не так много времени. Мне нужно спешить.

Глаза, которые не были глазами человека, которого я любила, сухо моргнули, и он качнул головой, прежде чем заговорить уже совершенно чужим мужским голосом.

— Я вернусь. Просто дай мне двадцать четыре часа, чтобы довести это дело до конца. Она может заговорить не сразу, но если заговорит, я во всем разберусь. Закажи сейчас побольше еды через обслуживание номеров; у тебя может не остаться такого шанса позже, если инфекция продолжит распространяться. Выбирай продукты, которые долго не портятся.

— Я категорически против всего этого.

— Просто не выходи из каюты, пока я не вернусь, — повелительным тоном приказал голос Натаниэля.

Он наклонился, чтобы снова поцеловать меня, и на этот раз я резко отпрянула от него, не в силах привыкнуть к чужой личине, которую он примерил.

— Прости, — виновато выдохнул он.

Я была настолько зла и напугана одновременно, что просто не находила слов и было предельно ясно, что он уйдет в любом случае, несмотря ни на что. Мне меньше всего хотелось, чтобы он уходил вот так. Я в очередной раз сморщилась и крепко зажмурила глаза, чтобы просто не видеть, как он приближается. Чужие, незнакомые губы коснулись моих.

— Я вернусь через двадцать четыре часа, — повторил он.

— Будь осторожен. Ты теперь далеко не такое сверхъестественное существо, каким был раньше, — напомнила я ему.