— Но ты ведь по-прежнему остаешься собой, — сказала я, обнадеживающе улыбнувшись ему.

— Едва ли. — Он всё еще продолжал пялиться на свой пустой кулак. — Если бы я был собой, меня бы здесь не было.

Я тупо уставилась на него, пока мое сердце буквально раскалывалось на две части. Если бы я среагировала хотя бы на полсекунды быстрее, я могла бы замять этот момент. Я могла бы сгладить углы, и всё пошло бы дальше своим чередом, и всё было бы нормально, а я бы усвоила свой Очень Важный Урок о Надежде и о Девочке, Которой Не Стоит Совать Нос В Чужие Дела. Но затянувшаяся между нами тишина, похожая на скрип заевшей пластинки, длилась слишком долго, чтобы её можно было просто проигнорировать. Он перевел взгляд на меня, на выражение моего лица, и в свою очередь резко побледнел.

— О господи. А ведь ты еще думаешь, Эди, что это ты иногда ляпаешь не то…

— Мы бы вообще не были вместе, если бы ты до сих пор оставался перевертышем, верно? — выпалила я прежде, чем он успел начать извиняться.

Это было слишком ужасно, чтобы вообще об этом задумываться, поэтому я и не думала об этом всё это время. Что довольно забавно, ведь какая-то часть меня всегда прекрасно знала истину. По крайней мере, теперь это больше не будет висеть надо мной, точно дамоклов меч.

Ашер набрал в легкие воздуха, чтобы возразить, чтобы выдать мне самый простой и утешительный ответ, но мы ведь уже переросли это, не так ли? Я посмотрела глубоко в его глаза, и он, покачав головой, издал долгий, тяжелый вздох:

— Нет.

Я кивнула, пытаясь казаться одновременно и храброй, и понимающей — прямо как женщина, провожающая любимого человека на войну.

— Перевертыши не должны заводить друзей среди людей, а уж тем более влюбляться в них. Мы ведь как паразиты. — Он пытался смягчить удар своими объяснениями. — В моей прошлой жизни для тебя просто не было места. Да черт возьми, во мне самом-то внутри уже места не оставалось.

И это я тоже прекрасно знала. Я ведь знала его тогда, в те времена, когда сама его сущность едва не свела его с ума. Вот только, несмотря на тот факт, что я была абсолютно приземленным, лишенным магии человеком, какая-то крошечная, наивная двенадцатилетняя часть моего мозга всегда отчаянно надеялась, что именно я стала той женщиной, которая сумела приручить монстра. Что он выбрал меня, потому что я какая-то особенная. А не потому, что его любовь досталась мне просто по умолчанию, за неимением других вариантов.

Я сглотнула. Следующим логичным вопросом был бы: «Отдал бы он всё, что у нас есть здесь и сейчас, чтобы снова стать перевертышем?» Но на этот раз я вовремя прикусила язык и не стала сознательно прыгать на вращающиеся ножи.

Он перехватил мою руку и сжал её так сильно, что его костяшки пальцев побелели.

— Я люблю тебя сильнее всего на свете, Эди. Пожалуйста, не позволяй мне всё это разрушить.

Я снова сглотнула и медленно, глубоко вздохнула:

— Ты ничего не разрушил. Всё хорошо. Я тоже тебя люблю.

— Между нами всё нормально? — спросил он со скрытым напряжением в голосе.

— Всё отлично. — Я сжала его руку в ответ, а затем аккуратно высвободила свою. — Давай просто ляжем спать. Это была очень долгая ночь.

Это было чистой правдой и одновременно отличным способом выбраться из той дегтярной ямы, в которую мы оба только что угодили.

— Ладно.

Мы вместе забрались под одеяло, улегшись бок о бок. Он обнял меня за плечи, как делал всегда, а я прижалась к его боку, как делала всегда. Притворяться, что у тебя всё отлично — это уже половина победы на пути к тому, чтобы всё действительно стало отлично. Я безумно устала, и день выдался на редкость долгим. Я закрыла глаза и стала ждать, когда придет сон.

Мне всегда безумно хотелось верить, что любовь способна исцелить абсолютно всё. Но лежа здесь с закрытыми глазами и прислушиваясь к дыханию Ашера, я внезапно осознала, что на самом деле любовь — это как раз то, что происходит с тобой, когда ты окончательно выясняешь, что она ни хрена исцелить не способна.

***

Я не знала точно, который час, когда проснулась утром; всё, что я понимала — это то, что меня сейчас вывернет наизнанку, и, судя по всему, я была одна.

— Ашер?

Я постучала во вторую дверь ванной, после чего поспешно заняла свое место в первой, так как меня накрыл сильный приступ тошноты. Черт бы всё это побрал. Если бы кто-нибудь когда-то объяснил мне, до какой степени беременность сделает меня близкой подругой унитаза, и если бы мне хватило ума поверить им в то время, я бы сидела не на противозачаточных таблетках, я бы поставила себе гребаную спираль. Три спирали. Двенадцать. Это число росло с каждым непроизвольным спазмом. Моя матка превратилась бы в настоящий рождественский подарок для воришек цветного металла, охотящихся за медью.

Меня рвало вплоть до ярко-зеленой желчи, прежде чем всё закончилось, и теперь мне безумно хотелось отдраить свой язык целой банкой мятных леденцов Altoids. Я кое-как поднялась на ноги и потыкала пальцем в свой живот.

— Спасибо, блин, большое, малыш, я совершенно серьезно.

Я прополоскала рот водой и сплюнула, стараясь не сглатывать, чтобы случайно не спровоцировать новый приступ. Моему утреннему недомоганию лучше бы пройти до того, как я вернусь домой, иначе меня накроет еще и ночная тошнота, а эту мысль было слишком ужасно даже вообразить.

Я услышала, как открылась входная дверь каюты, и вышла наружу, перехватив Ашера в коридоре.

— Я не хотел тебя будить. Ты как, в порядке? — заботливо поинтересовался он — как будто в его руке в этот момент не болталась маска класса защиты N95.

Маски N95 были фильтрами самого высокого класса защиты, какой только можно было достать. Они предназначались исключительно для действительно серьезных микробов вроде туберкулеза и менингита или совсем экзотических, таких как свиной грипп H1N1 и атипичная пневмония SARS. Когда я работала в больнице, мне каждый год индивидуально подбирали новую такую маску. После этого она жила в моем шкафчике, служа напоминанием о самом худшем сценарии всякий раз, когда я открывала эту металлическую дверцу.

Я проигнорировала его вопрос и лишь кивнула в сторону маски.

— Значит, дело приняло такой оборот, да?

— Боюсь, что так. — Он положил маску рядом с флаконами чистящего средства, которые мы украли. — Вчера ночью люди начали умирать. Позволь мне помыть руки.

— Дерьмо. — Я, пошатываясь, поплелась обратно к кровати.

Он не позволил мне прикоснуться к нему, когда я проходила мимо, и сразу скрылся во второй ванной комнате, от которой не пахло рвотой. Я всё еще сидела на краю постели, чувствуя себя зеленой от дурноты, когда он вернулся.

— Ты точно уверена, что с тобой всё нормально? — Он попытался приложить ладонь к моему лбу, но я уклонилась.

— Ага. Просто утренняя тошнота. Сколько человек заболело? Что вообще происходит там, внизу?

— Они предполагают, что это менингит, и сейчас все поголовно ходят в защитных костюмах для изоляции.

— О нет.

Он согласно кивнул, снова потянувшись к моему лбу. Я тяжело вздохнула и уступила, чувствуя себя ребенком, который пытается прогулять школу.

— Лихорадки нет, — объявил он.

— Я же тебе говорила. — Я перехватила его ладонь обратно и сжала в своей руке. — Они разворачивают корабль?

— Они не могут. Мы сейчас находимся ближе к Гавайям, чем к Калифорнии. И к тому же нас сзади всё еще догоняет шторм. Их план состоит в том, чтобы подойти как можно ближе к суше, где нас встретят более быстроходные военно-медицинские спасательные суда для эвакуации людей.

— И сколько там сейчас пациентов?

— Уже двадцать.

Я указала подбородком на маску.

— А где твоя?

— Я по-прежнему никогда в жизни не болел. И переживаю я сейчас вовсе не за себя. Нам нужно любой ценой вытащить тебя с этого гребаного корабля.

Хотя я была абсолютно, всей душой согласна с его порывом, это казалось чем-то из разряда невыполнимого. Мы находились посреди Тихого океана.