Если бы не смерть Шушары, я бы, наверное, еще раз лихо сплясала какую-нибудь джигу прямо на медном полу среди шестеренок, но сейчас радость была омрачена. Однако я все же немного воспряла духом. На листочке, исписанным убористым почерком, принадлежавшим Ильиничне, с одной стороны был рецепт со странным названием «Один контакт», а с другой стороны — короткое послание для внучки, вместо которой теперь везде во все ее дела лезла я.

«Дорогая Любушка. Ты очень умная девочка, раз добралась до рецепта, я тобой горжусь. Часть нужных трав сможешь найти в моих запасах, но некоторые придется собрать самой, они нужны свежими. Надеюсь, ты изготовишь его в самом крайнем случае. Храни его на черный день. Он называется «Один контакт». Контакт означает, что ты сможешь связаться со мной, когда тебе очень сильно потребуется помощь. А один — потому что использовать можно лишь раз, так как дважды канал связи с потусторонним миром этим способом открывать нельзя, это очень опасно и страшно для всех. И если будет возможность не обращаться к этому средству, то и не рискуй. А так — знай, я приду совсем ненадолго. Подготовься заранее, чтобы не терять времени. Твоя бабушка Новэлла».

С обратной стороны было еще мельче расписано, какие нужны будут травы и соцветия, чтобы сварить контактное зелье. И хоть я уже была не новичок в общении с мертвыми, почему-то от этой информации у меня по спине побежали мурашки. Может, потому что это был не мой способ? Или я боялась встретиться лицом к лицу с Ильиничной, потому что пришлось бы объяснять, с какой стати вместо Любушки явилась незнакомая девица?

В любом случае, сейчас готовить ужасный и опасный отвар я не собиралась. Зато моя коллекция артефактов пополнилась еще одной необычной запиской, которой предстояло быть заламинированной и попасть в «священное хранилище». А на сегодняшний вечер у меня было запланировано совсем другое мероприятие.

Спустившись с крыльца, я обогнула дом, прошла на задний двор и стала приглядывать подходящее место. Самым удобным и — что немаловажно — неприметным мне показалось местечко у изгороди, где густо росли кусты смородины да крыжовника. Было еще не поздно, но прямо у меня на глазах вдруг стремительно стало темнеть. Я подняла глаза.

Темная грозовая туча набегала на небо, и без того затянутое пышными кучевыми облаками. Она надвигалась поверх них отдельным слоем, как инородное тело. Казалось, будто на небесный свод небрежно выплеснули грязную серую воду, и та бесформенными пятнами быстро растекается по искристо-белому фону, пачкая все больше и больше чистого, едва заметно светящегося пространства. Вдалеке пророкотали глухие громовые раскаты, и через какое-то время ветер донес запах свежести и озона.

Погода как никогда подходила к похоронной процессии, которую я затеяла. Вырыв небольшую, но глубокую ямку, я вытащила из кармана спаянные шестеренки — чужеродное устройство, отнявшее жизнь у забавного, бестелесного существа, любителя прогулок по эфиру. У меня снова задрожали губы. Как знать, может пиксельная душа Шушары переместилась в медную плату, как цифровая информация перекачивается на флешку. Я вдруг испугалась, что вытащила ее преждевременно и тем самым прервала процесс передачи данных… А если просто кто-то хотел своровать Шушару, а не убить? Но это же она сама указала на антенну. Как бы то ни было, она явно не хотела оказаться в памяти странной флешки.

Я опустила плату на дно маленькой могилки и почти наполовину засыпала ее черноземом, а потом, повинуясь внезапно вспыхнувшей идее, побежала к клумбе, где росли золотистые, с темно-багровой сердцевинкой, рудбекии, и, аккуратно выкопав один кустик, бережно перенесла к месту захоронения Шушары. Пересадив цветок, формой соцветия так напоминавший ромашку, которую когда-то нарисовала для меня Шуша, я, глотая слезы, пробормотала:

— От сердца и почек дарю вам цветочек…

Примяв пальцами землю вокруг куста, я поднялась с испачканных колен, и в тот же момент над головой ярко полыхнуло и сразу же грянул гром. И я помчалась сломя голову в дом, спасаясь от немилосердного, хлещущего по плечам и затылку тропического ливня.

Дождь лил весь вечер и всю ночь. Утром гроза наконец отступила. Просидев в укрытии до следующего дня, я первым же делом по окончании ливня отправилась проверять цветок. Не размыло ли землю, не прибило ли его мощными струями воды. Но рудбекия чувствовала себя хорошо, и было даже не похоже, что цветок только что пересажен. Я почувствовала себя бабушкой Ильиничной, сумевшей ловко замаскировать очередной важный и таинственный клад.

С тем и уехала, и обратно пока возвращаться мне не хотелось.

Прошла неделя или две. Тоска стала стихать, мне все больше нравилась окружающая меня обстановка и даже новая работа. Кажется, моя жизнь стала налаживаться, а вместе с ней — улучшился и сон. В пятницу я вернулась домой, в очередной раз порадовавшись, что не пришлось задыхаться внутри раскаленной консервной банки, в которую в жаркое время под вечер обычно превращалась электричка. Теперь путь до дома был приятной прогулкой через тенистые дворики, а при необходимости можно было охладиться под кондиционером в местном супермаркете. Дома имелся только вентилятор, и я не знала, сердиться ли на хозяев, что не обзавелись системой охлаждения, или радоваться, что, благодаря их экономии или недальновидности, квартира рядом с Красной Пресней оказалась доступной по цене.

Войдя домой, я первым делом распахнула окна, но вместо прохлады внутрь пополз теплый воздух. Асфальт, нагретый за долгий безоблачный день в центре Москвы, стены старых домов и новых бизнес-центров — все это теперь щедро отдавало улицам накопленный жар, остывая очень медленно. Руководствуясь принципом «голь на выдумки хитра», я соорудила собственный кондиционер из подручных средств: напольного вентилятора и пятилитровой бутыли с замороженной заранее водой. Мне казалось, что этот способ помогает немного охладить помещение.

Лишь к ночи комнату стала понемногу наполнять свежесть, которую, благодаря угловому расположению окон, легкий ветерок протягивал через всю квартиру. Я провела остаток дня, занимаясь приятными мелочами и уплетая вкусную еду за просмотром любимого сериала по Джейн Остин, и наконец улеглась спать. Умиротворенность и душевное равновесие, которые в последние дни все чаще были моим привычным состоянием, помогли мне быстро и легко заснуть, а глубоко за полночь мой сладкий сон был нарушен негромким пением со двора: сопутствующий ущерб от распахнутых окон.

Несмотря на то, что меня разбудили, мне даже не хотелось ни на кого сердиться. Тем более, что исполнение было приятным, ничем не напоминающим разудалую пьяную песню подгулявшей компании. Никто не выпендривался, не надрывался. Не то, что я когда-то в институтской юности. Мне тут же вспомнился один случай из тех времен, думая о котором, мною одновременно овладевал и жгучий стыд, и неудержимый смех. Однажды летней ночью мы с однокурсниками, все поголовно навеселе, нашатавшись по округе, разместились в каком-то тихом малоэтажном дворике. Ребята вели себя еще вполне смирно, а вот мы с парочкой подруг уселись на большие качели-лодочки и в три молодые девичьи глотки принялись горланить:

— Баю-бай, должны все люди ночью спать! Тра-ла-ла-ла-ла!

Пение сопровождалось хохотом, похожим на ржанием диких кобылиц, потому что в тот момент казалось очень смешным вопить дурными голосами колыбельную в три часа ночи, когда в доме никто не мог заснуть именно из-за нас. Сейчас я совсем иначе воспринимала свое разнузданное поведение, поэтому мне было стыдно. Но какой-то подкожной памятью я до сих пор помнила те давние ощущения глупой пьяной эйфории от кажущегося верхом остроумия поступка, и мне снова становилось смешно.

Певец, что смутил мой ночной покой, совсем не походил на нас, девиц, кривляющихся под окнами перед знакомыми парнями. Мне даже почему-то подумалось, что рядом с ним нет слушателей и он поет для себя, возможно, надеясь, что его тихий голос никто в ночи и не услышит. Проникновенный мужской тенор с легкой хрипотцой и вибрирующими нотками, которые мне почему-то всегда очень нравились в песнях, негромко выводил что-то печальное и очень мелодичное. Слова звучали примерно так: