В тот же момент меня накрыл страшный приступ клаустрофобии, которой я вроде бы никогда не страдала, но здесь, в этом замкнутом пространстве, освещенным неестественным рыжим светом, мне вдруг показалось, что воздуха становится меньше с каждым вдохом.

— Не бойся, — зашептал Данко. — Не бойся.

И я поняла, что дышу свободно, а ощущение потери воздуха вызвано лишь приступом паники.

Мы перемещались куда-то очень долго. Я не могла понять, едет ли лифт вверх или вниз, или его тащит куда-нибудь вбок, но время растянулось, и страх снова противными, тошнотворными волнами принялся захлестывать горло. Я вцепилась до побеления пальцев в Данко, он тоже не размыкал объятий. Внезапно как будто потеплело, затем сделалось жарко, и скоро мы оба принялись озираться по сторонам, потому что в лифте и правда стало трудно дышать, а воздух продолжал нагреваться. С ужасом мы увидели, как внизу, по углам, раскаляется металл. Зловещее оранжевое сияние становилось все ярче. Кажется, мы горели. Я начала готовиться к смерти.

Зажмурившись и обхватив друг друга, слившись практически в единое целое, мы стояли в бешено мчавшимся в неизвестность лифте — потустороннем агрегате, который простоял в бездействии не одно столетие, а теперь, вероятно, не выдерживал перегрузки. Сколько раз в фильмах я видела, как целуются люди на прощание, как говорят слова любви. Я не могла ничего делать, кроме того, как утыкаться Данко в грудь, вжиматься лицом в него, не поднимая головы. Какие там торжественные слова любви на прощание! Вместо этого я, кажется, принялась шептать молитву — единственную, которую знала.

Мы летели и летели, дышать было уже нечем, от страшной жары мутилось в голове, подкашивались ноги, но сильные руки пока удерживали меня. Нам ни за что нельзя было отключаться: ведь мы бы уже не проснулись.

И вдруг раздался короткий грохот, сильный толчок, и мы ощутили, что лифт замер. Остановился. Неужели «доехали»?! Двери распахнулись с омерзительным скрипом, впуская сырой, холодный воздух, пахнувший затхлостью, и выпуская нас на свободу. Мы кубарем выкатились из железного гроба, и я, ошеломленная, не поверила глазам: перед нами предстал коридорчик моего убогого домика снаружи. И я по-прежнему обнимала живого, настоящего Данко во плоти!

— Ну здравствуй, прекрасное далёко… — растерянно произнес Данко.

— Что? — удивленно переспросила я, но он покачал головой.

— А ведь я уже вообразил, что теперь вторично стану призраком этого железного раскаленного ящика, — пробормотал Данко, и я вдруг засмеялась.

Он еще был способен шутить! Но дело было даже не в том, насколько смешной оказалась его фраза. Я уже просто не могла остановиться. Я смеялась и плакала одновременно, а Данко, опустив на пол обугленную по краям деки гитару, снова обхватил меня. Но уже не из последних сил, не от отчаяния, а нежно. И все целовал, целовал меня в волосы, лоб, глаза, из которых не прекращая текли слезы радости и облегчения. Ну и истерики, конечно, как же без этого. Мы даже не удосужились отойти от жуткого лифта, который быстро остывал. Свет внутри погас.

И вдруг опять затрясся пол, теперь уже в обычном мире, и я подумала, что эта избушка такого натиска не выдержит. На месте разрушенной каморки, где теперь воцарился железный лифт, вдруг произошло движение. Механизм вибрировал и дрожал, все его сочленения будто терлись друг о друга с неприятным шумом, его мотало все сильнее и сильнее, и полусгнившая, деревянная стена коридора вдруг начала прогибаться и разваливаться.

— Бежим! — крикнул Данко, хватая меня за руку, и мы помчались на выход из домика. Едва мы успели спуститься с крыльца, как внутри моей несчастной дачи раздался страшный грохот, похожий на взрыв, и сноп искр взметнулся в небо, а затем все резко стихло, лишь отдаленный рев быстро уходил куда-то вглубь земли, но постепенно смолк и он.

Мы с бешено бьющимися сердцами какое-то время еще стояли на улице, прислушиваясь, затем робкими шагами поднялись на крыльцо и зашли внутрь, чтобы посмотреть, что же там произошло. На месте, где еще недавно находилась каморка с механизмом, обвалились стены, крыша тоже запрокинулась, и сейчас серый день освещал раскуроченную, вывернутую глыбу металла, оставшуюся от потустороннего устройства перемещения. Железная панель со смятыми рычагами и кнопками корявой спиралью, словно ее скрутили, выжимая последние соки, уходила куда-то под землю, окруженная небольшой воронкой с обугленными краями. Даже песок здесь оплавился и поблескивал волшебными стеклышками. На самом краю воронки лежала почти неповрежденная гитара Данко, как некий символ выживания. Только лак в некоторых местах потрескался, да наклейка почти совсем отошла и скрутилась.

— Вот и все, — пробормотала я, разглядывая, во что превратилась моя дачка.

— Прости, — прошептал Данко, неуверенно прижимая меня к себе.

— За что?!

— За то, что ты больше не сможешь попасть во Внутрь…

В его голосе было столько трагизма и вины, что мое сердце защемило от жалости и любви.

— Зачем мне Внутрь, если все, что мне нужно, находится здесь, рядом со мной?

Данко страдальчески вздохнул и обнял меня крепче.

— А твой дом я восстановлю, — вдруг, слегка отстранившись, с уверенностью произнес он. — Я ведь не только на гитаре бренчу и в машинах разбираюсь, у меня вообще руки откуда надо растут…

— Наш дом, — поправила я и подумала, что любимый человек и уютная маленькая дача — это именно та моя самая огромная розовая мечта, и она начала сбываться. Остальное мне и даром не нужно.

А то, что сказал в своем полубезумном трансе колдун Иосиф… Кажется, он пробормотал, мол, это не судьба? Что ж, я больше верила в стечение обстоятельств. Ведь вряд ли судьба готовила для Данко именно ту цепочку событий, что свела нас вместе. Так что… «Да пошел он!» — с удовлетворением подумала я и решила, что на этот раз не стану верить бредням Иоськи. Даже если что-то когда-то нас разлучит, я настолько сильно любила Данко, что самым большим моим желанием было сделать счастливым его, а потом уже себя. И я уверена, что он чувствовал то же самое, поэтому никаким гиблым пророчествам нас было не разъединить.

Правда, что-то в мире изменилось. Сдвинулось с мертвой точки. Я пока не знала, что, но я это почувствовала.

На отшибе, в поселении пришлых, лениво прислонившись спинами к большому каменному дольмену, стояли Иосиф и Беркут. Последний беспрерывно листал старую книгу, словно искал там ответ на очень важный вопрос и не находил. Междумирный лифт вернулся почти без повреждений, но проход в этом месте теперь был запечатан.

— Что-то я сделал не так, в чем-то просчитался, что-то не так, — с тоской повторял он. — Ульяна должна была иметь возможность вернуться, мы не договорили… Если бы не эта стерва с паучьей душой… — Его взгляд помертвел и резко полыхнул ненавистью. Беркут ощерился, оскалился, тяжело задышал сквозь зубы, пытаясь сдержать клокочущую внутри ярость.

Иоська отозвался гробовым молчанием. Беркут грубо дернул его за ворот кожаной куртки.

— А ты от ума тогда говорил? — прищурившись, спросил он. Он уже взял себя в руки, и лицо его приобрело прагматичное выражение, словно он что-то подсчитывал или прикидывал в уме. — О том, что не видать им с Данко счастья?

— Нет, от балды наплел, — честно признался Иоська и, недобро нахмурившись, добавил: — Я притворился, что у меня видение. На самом деле я даже не пытался узнать правду. Просто обманул. Напоследок. Пусть теперь живет с этой тревогой в душе.