— Спасибо тебе, спасибо… Ужасно, когда ты не можешь ни до ничего и ни до никого дотронуться. Мне так хотелось погладить хотя бы кошку, и я пытался, но не мог… А так мечтал ощутить ее гладкую, мягкую, шелковистую шкурку, провести ладонью по изогнутой спинке… Ты знаешь, она ведь видела меня, но быстро потеряла ко мне интерес, словно я никто, ни потереться об меня, ни укусить… — продолжал полубессвязно шептать Данко, все еще стоя передо мной на коленях и не разжимая рук. А я тайком вдыхала его запах, с удивлением понимая, что в обоюдных наших действиях в этот момент не было никакой физиологической подоплеки. Я почему-то была уверена, что он ощущал то же самое: нечто платоническое, психологическое наслаждение от возможности осязать, касаться, гладить. Мне даже кажется, не важно, была бы то я, пушистая кошка или та самая гитара.

А ведь еще недавно я считала себя донельзя несчастной, покинутой коллегами, прозябавшей в одиночестве. Я просто не знала, что такое настоящее одиночество. Спасти Данко из призрачного плена стало моей искренней мечтой.

За разговорами мы с Данко просидели до утра. Он ушел так же внезапно, как когда-то бабушка Зоя. Я просто прикрыла сонные глаза или отвернулась на миг, а его уже не было. Сердце царапнула острая ледяная иголочка страха, что он больше не вернется, а может, необъяснимой обиды, что он покинул меня, хоть я и знала уже, что не он руководит процессом, когда ему являться. Данко рассказал, что иногда наступают периоды какого-то забытья, когда минуты и даже часы выпадают из временной шкалы, образуя странные разрывы хронологической линии. Один раз даже случилось, что за исчезнувший промежуток времени успели смениться жильцы. Для него же такой разрыв проносился как секунда. Но бывало и так, что он оказывался в непонятном месте, окруженный со всех сторон пустотой. Вокруг стоял тихий и беспрерывный шум, как из поднесенной к уху ракушки, и ничего долго не происходило, а потом зрение и слух возвращались. Не менялось только одно — нахождение в квартире, ставшей его личным адом.

Умирая от желания спать, почти на ощупь, с закрытыми глазами я добралась до постели и, свернувшись комочком, сразу же отключилась, несмотря на бьющее через окно яркое утреннее солнце. Не осталось сил даже задернуть шторы. Зато мне теперь было известно самое важное — то, что должно было спасти Данко из заточения. И уже на завтрашний день у меня были грандиозные планы по розыску пропавших вещей. Незавершенное дело мне подсказал сам Даниил.

— Я-то знаю, что меня держит! — бодро сказал он, когда я обрисовала ему в общих чертах историю с бабушкой Зоей. — Точно знаю. Если меня здесь держит незаконченное дело, то ответ уже есть! Лишь бы на самом деле проблема была не в каких-то моих дурных поступках, о которых я тут размышлял долгие годы, но так и не придумал, за какую из моих мелких пакостей можно было бы так наказать человека.

— Ты много пакостил по-мелкому? — улыбнулась я.

— Да я даже не знаю, можно ли так это назвать. Когда-то в детстве у школы гоняли с ребятами в футбол, и меня угораздило мячом разбить окно на первом этаже. Но с кем не бывало? Я тут очень многое в уме перебирал, все думал, что упустил, вдруг большое горе кому-то принес? Но самое криминальное, что смог вспомнить — это как мы с одноклассниками пацанчика одного буллили… То есть у нас это называлось доставать или травить. Но я ж ученый, все эти годы новости слушал, телевизор смотрел, новым слэнгом обзаводился…

— Ого, — удивилась я. — Ты следил, как все развивалось и как менялся мир?

— О, да, — мрачно кивнул Данко. — Мне из развлечений только это и оставалось. Книги еще с удовольствием читал, но только очень трудно это делать, если кто-то читает быстрее тебя. Сам-то я перевернуть страницы не могу. Ну и выбора тоже никакого. Бери, что дают. А уж сколько телепередач мне пришлось пересмотреть против своего желания! Один съемщик иностранные языки учил — мне за компанию пришлось, другой сериалы смотрел, третий — исключительно криминальные хроники. Хуже всех была тут одна жиличка, которая постоянно крутила какие-то слезливые женские мелодрамы, просто бесконечные! Читала исключительно любовные романчики в таких маленьких мягких книжечках, где на обложке обязательно мрачный мачо и нежная девица. А слушала только галимую, низкопробную попсу. Ты же понимаешь, для сердца и слуха истинного рокера это было просто пыткой! А еще кто-то тащился от шоу колдунов. Вот уж тут я угорал, находясь по эту сторону, сколько же там притворства и вымысла, особенно про общение с умершими. Тебе, кстати, надо в это шоу податься, ты их всех там победишь сразу!..

— Нет уж, спасибо, я плохо переношу публичность, — испугалась я, с ужасом представив себя в роли экстрасенса на телевидении.

Мысли Данко, который впервые за долгие годы обрел слушателя, метались с одного на другое, разговор постоянно менял тему, и было непросто за ним уследить, но я не могла себе позволить его прервать. А впрочем, мне было даже интересно узнать из первых уст о непростой жизни умерших, хоть и звучит это как каламбур. Ведь если вдуматься, еще неизвестно, кому тяжелее живется — людям в доме с привидениями, или привидениям в одном месте с людьми.

— Так что там с буллингом? — напомнила я.

— Ах, да. Мы обижали парнишку ни за что, просто казалось это смешным. Если только это и можно назвать моим дурным поступком. Меня еще тогда только-только в пионеры приняли, а я вел себя явно не по-пионерски… Но мы, как чуть подросли, с этим парнем потом хорошенько подрались, и я позволил себя победить, а потом, ты не представляешь, мы подружились!

— Вот это поворот! — ахнула я.

— Да, так бывает! — гордо подтвердил Данко. — Прояснили все в кулачном бою. Мне с тех пор даже в книгах и кино такие сюжеты стали нравиться, когда бывшие враги сходятся и когда жертва прощает обидчика, а тот винится. Ну, всякое такое… Так что, я уж не знаю, если он меня потом поколотил и простил, считается ли, что я без наказания остался и меня именно за это потом в четырех стенах заперли?

— Мне кажется, нет, — подумав, ответила я.

— Ну, вот и мне так кажется. Поэтому я уверен, все дело в музыке! В моих записях, которые потерялись. Они были многим тогда очень нужны. И, если ты их найдешь и отдашь, кому надо, может быть, я наконец обрету покой?!

— А ты хоть примерно знаешь, где искать?

— Да я точно знаю! — радостно сказал Данко. — Хотя с тех пор много воды утекло, конечно. Но откуда начинать, я подскажу.

В девяностые годы прошлого века Даниил Самарин был начинающим, но подающим большие надежды рок-музыкантом. Перепробовав несколько музыкальных коллективов, он собрал собственную команду и стал ее лидером и вокалистом. Почти все песни были написаны на его стихи. Он же сочинил большую часть мелодий и сам создавал к ним красивейшие аранжировки, пел и аккомпанировал себе на электрогитаре. Кроме него в группе был стандартный набор участников: соло-гитарист, басист, клавишник да ударник.

— Первым нашим названием было «Каменный цветок», — рассказывал Данко.

— Как красиво…

— Ага, а ты поняла, почему?

Я покачала головой.

— Ну, как же? Я же Даниил! Данила-мастер, из сказки про каменный цветок! Но тогда мы подумали, что придется тексты подбивать соответственно тематике, что-нибудь сказочное, легенды какие-то. А у нас уже и песни другие совсем были, да и к музыке нашей сказки не особо катили… И мы назвались «Сердце Данко»!

— Горящее сердце! — чуть не вскрикнула я, вспомнив красочную и немного жуткую наклейку. — Это твоя гитара?

— Ага, — кивнул он и печально добавил: — И мое сердце… Которое должно было осветить всем дорогу. Но…

Он замолчал, кусая губы. Длинные красивые пальцы с облупленным черным лаком на кончиках ногтей нервно сжимались до судорог в кистях. Мышцы под татуировками на предплечьях ходили ходуном. Я вдруг почувствовала, что та история, несмотря на давность событий, до сих пор причиняла ему острую боль. Несбывшаяся мечта. Он уже стоял на ее пороге, видел проблески будущей славы, слышал звуки фанфар… И в шаге до ее осуществления его убили. В тот день, который должен был стать жизненным поворотом на сто восемьдесят градусов, а на деле вырулил в могилу.