Тревога, тлевшая в груди из-за сомнений, сработает ли портал или нет, мгновенно рассеялась, когда я шагнула в теплую комнату. Подождав, пока проход закроется, я почти вприпрыжку побежала к бюро, где стоял телефон. От радостного волнения руки не слушались, я даже не смогла набрать с первого раза правильный номер Семеновны: на третьей цифре палец соскочил, и на том конце провода раздалось булькающее шипение. Вторая попытка тоже не удалась, ответом мне были частые гудки. С третьего раза я дозвонилась.

— Здравствуйте, здравствуйте! — чуть не завопила я, услышав знакомый старческий голос. — Это Ульяна!

— Улечка? — Семеновна заметно удивилась. — Уже стала бояться, что и весточки от тебя не получу…

— Можно я приду? Есть что рассказать!

Я даже через телефонные провода почувствовала, что старушка заулыбалась.

— Конечно, конечно, родненькая. Приходи. Давно тебя ждем! Давай где-нибудь только через часик, я пока наших созову, кажется, они все здесь должны быть.

Слова Семеновны, что меня не забыли и даже ждут, бальзамом обволокли мое сердце. Душа пела. Я положила трубку на рогатки старинного телефона и прижала руки к груди, чувствуя, что еще немного — и глаза наполнятся растроганными слезами. Как же я, оказывается, переживала! Как боялась потерять это место!

А пока у меня было как минимум полчаса, не считая времени на дорогу через лес. Я прошлась по дому, вдыхая теплый аромат, идущий от печки. В комнатах, как и раньше, было чистенько, словно прибрались прямо перед моим приходом. Я на скорую руку соорудила себе бутерброд из хлеба с колбасой, которые привезла с собой, и, доедая его, с любопытством подошла к старенькому телевизору. Раньше я уже задавалась вопросом, что же может по нему транслироваться, какие передачи показывают во Внутри, но никак не доходили руки проверить. Все что-то мешало. Я поискала глазами по комнате пульт, пока не сообразила, что у таких древних моделей пультов не существовало. Усмехнувшись, я подошла к телевизору и озадаченно уставилась на панель справа от серого экрана. На ней, ниже черной пластмассовой решетки, было три маленьких поворотных регулятора и ручка-переключатель с пятью делениями. Неужели раньше было так мало каналов? А как же он включается?

После небольшого исследования я обнаружила кнопку включения справа вверху: она была неприметной и почти сливалась с решеткой. Проверив, воткнут ли шнур в розетку, я проглотила последний кусок бутерброда и с замиранием сердца нажала на кнопку, утопив ее в панели управления.

По центру бледно-серого прямоугольника прошла ярко-белая полоса, в следующий миг она расширилась и заполнила собой экран, и я, отступив на пару шагов, с интересом уставилась в телевизор. Вместо изображения там возникли прыгающие черно-белые точки, а в уши ударило неприятное громкое шуршание, словно множество гигантских паучьих лап одновременно заскребло по картону. От неожиданности сердце в груди подпрыгнуло и часто забилось. Я не сразу разобралась, где можно убавить звук — пришлось крутить по очереди все три регулятора. От первого экран потемнел, от второго пошел зигзагами, и только третий позволил заглушить нервный, почти болезненный шум. Меня вдруг окутал беспричинный страх. Не то, чтобы я впервые видела «танец мурашек» по телевизору, но эти мурашки словно сбегали с экрана и заползали за шиворот, леденили позвоночник, сковывали движения.

Я скорее повернула рубильник на другой канал. По экрану все так же метались черные точки, они складывались в тени и движущиеся силуэты, и казалось, что я подглядываю сквозь мутное стекло за чем-то отвратительным. Несмотря на то, что изба была хорошо протоплена, меня заколотило в ознобе. Я выбрала следующую программу, и вскрикнув, отпрянула, чуть не выдрав ручку переключателя: из дрожащих черных мушек вдруг в одно мгновение сложилось уродливое черное лицо и, метнувшись к экрану, прижалось к нему с внутренней стороны. Оно раскрыло кривой рот, наполненный той же мельтешащей рябью, что и фон, и мне показалось, что скребущий шум опять становится громче и сквозь него прорывается многоголосный шепот. Я шагнула к телевизору, чтобы выключить его, но лицо, приникшее к стеклу, резко переместилось вбок, будто искало выход, елозя сплющенным носом по экрану и растягивая жуткий рот в ухмылке. Тогда, больше не приближаясь к устройству, я обошла его по стеночке под пустым взглядом следящих за мной глаз, в которых что-то копошилось и дергалось, и выдернула шнур из розетки. Шуршание тут же смолкло, оборвавшись глухим хлопком. Экран погас, и обуявший меня сверхъестественный ужас стал быстро таять, словно память о страшном сне, только сердце беспорядочно стучало и бухало, как старый коленвал перед поломкой.

Непроизвольно зажав рот рукой, я осторожно оглядела телевизор со всех сторон, словно боялась, что сейчас он снова заработает и кошмарное лицо высунется наружу. Но нет, шнур безжизненно валялся на крашеном полу, агрегат молчал, как и должно было быть. Я подумала, что пусть так и лежит. Вряд ли когда-нибудь я рискну еще раз его включить. Успокоив с помощью ровного глубокого дыхания сбившийся ритм сердца, я взглянула на наручные часы. У меня еще оставалось минут пятнадцать. Я набросила куртку и поспешила наружу. Озноб прошел, но теперь меня бросило в жар, и тепло от печи казалось невыносимым. Нужно было подышать прохладой.

Как и прежде, погода во внутреннем мире была приятнее, чем в обычном. Здесь уже не осталось снега, да и земля подсохла под неярким солнышком. Опавшие листья во дворе были кем-то заботливо собраны в несколько больших куч. Словно этот кто-то знал, что я люблю запах дыма горящей прошлогодней листвы, и подготовил для меня это удовольствие. Сейчас на него, конечно, не было времени.

Я постояла, принюхиваясь к весенним ароматам пробуждающегося леса. Ощущение сдавленности и тесноты в груди быстро прошло на свежем воздухе. Легкий теплый ветер разогнал остатки беспокойства. На макушках яблонь весело верещали воробьи, со стороны леса тоже доносились звонкие и мелодичные птичьи переклички. Странное видение в телевизоре теперь казалось выдумкой. Я заскочила в избу за рюкзаком и отправилась по узенькой тропке, ведущей через лес в деревню.

— …И дальше он уже пешком потащился, прихрамывая. Да еще, кажется, руку сломал, — самодовольно закончила я и надкусила подсунутый мне Семеновной лоснящийся жареный пирожок с грибами и кислой капустой. Он дожидался своего часа в течение всей истории про наказание самокатчика, но мне не хотелось говорить с набитым ртом.

Я чувствовала себя почти как перед приемной комиссией на экзамене. Еще бы! В доме Семеновны помимо хозяйки меня ждали знакомые мне бабульки Никитична да Кузьминична. Пришла и цыганка Зара, а еще — та самая чернокожая женщина, которую я как-то видела издалека на деревенской улочке. Ее звали Оити. Когда Семеновна проводила меня к гостям, та уже сидела у окна, изящно облокотившись на деревянный подоконник, а все остальные расположились за круглым столом в центре комнаты. Как выяснилось, все очень беспокоились за мои изыскания, поэтому по первому зову собрались, чтобы меня послушать.

Семеновна усадила меня за стол перед тарелкой с пирожками, а чтобы нам не пришлось тесниться впятером, пересела сама на диванчик. От неожиданности, что здесь собралась целая делегация, я сначала заблеяла что-то невразумительное, пытаясь подобрать слова, но в процессе воодушевилась и поведала о своем приключении, снова испытав легкое торжество от победы над злом в лице «короля говна и пыли».

В комнате повисла неловкая тишина, и я недоуменно обвела взглядом лица присутствующих. Я как-то другой реакции ожидала. Как минимум, вздохов облегчения, оттого что наконец-то их бесполезная, приблудная Ульянка нашла себе применение. А по-хорошему — не отказалась бы от слов поддержки и даже похвалы. А вместо этого увидела сплошь постные физиономии.

У трех старушек почти одинаково вытянулись лица, они почему-то старались на меня не смотреть. Зара, опустив длинные черные ресницы, задумчиво покусывала щеку. Я обернулась на Оити. Та с бесстрастным лицом сидела у окна и глядела на улицу черными, как спелые маслины, выпуклыми глазами. Край пестрой юбки чуть задрался, демонстрируя узкие черные лодыжки и громоздкие белые «скечерсы» на толстой подошве. Я даже заморгала от неожиданности. Гораздо проще было представить ее босиком или в каких-нибудь плетеных кожаных сандалиях.