— Мы обязательно послушаем, — сказала я. — Я просто думала, что вдруг моя находка и станет тем самым завершением твоего дела, и ты сразу уйдешь… Но видимо, нужно искать дальше.

— Я бы не хотел исчезнуть, не послушав, — сказал он с горечью. — Кто знает, что там меня ждет и куда я вообще попаду. Может, мы все просто проваливаемся в ватное, сонное, умиротворяющее небытие. И я совсем не против, мне даже хочется этого, я безумно устал. Но…

С тяжким вздохом он подошел к своей гитаре и в который раз уже сгорбился над ней, безвольно опустив плечи. Будто только что он горел, а сейчас погас. У меня защемило сердце оттого, что я не могла ему помочь. Я смотрела на его точеный профиль, видела, как искривились болезненно губы в странной усмешке, когда он, наверное, в миллионный раз попытался дотронуться до струн, и, чтобы хоть как-то утешить, ласково погладила его по плечу.

Струны нестройно зазвенели. Данко дернулся и отшатнулся.

— Что это было?! Как? — почти крикнул он, смотря на меня горящим, полубезумным взглядом.

Наверное, он уже догадывался, что произошло, но не смел поверить. Я сама была поражена. Я обняла его: он весь дрожал.

— Попробуй еще, — мягко и спокойно сказала я, хотя в душе закипала буря. Меня охватил первобытный ужас, что вдруг мы оба ошиблись, вдруг гитара случайно сдвинулась от вибрации воздуха и звякнула сама.

Данко, одной рукой вцепившись в мою ладонь, пальцами второй очень осторожно провел по струнам. Расстроенная гитара издала фальшивую, но такую сладкую для слуха трель.

— Не отпускай меня, пожалуйста, только не отпускай, — прошептал Данко, и я, покрепче обхватив его двумя руками, прижалась сзади всем телом, а он взял в руки свой инструмент — впервые за тридцать лет! — и тот мелодично зазвенел в руках хозяина.

Забыв о том, что мне утром рано вставать, я сидела рядом с Данко, обнимая его и даруя долгожданную связь с музыкой. Он настроил гитару и теперь, утонув с головой в любимых звуках, играл свои мелодии одну за другой. Он пел свои песни — то грустные и нежные, то бодрые и злые, то загадочные и даже зловещие. Такие разные, настолько не похожие между собой и вместе с тем объединенные почти незаметными, трудноуловимыми нюансами, что выделяют талантливого музыканта из остальной массы, делая его творчество узнаваемым и отличным от остальных.

Он играл и пел, и я воображала, что для меня. Касаясь его, чтобы ни на секунду не потерялась такая важная связь, я ощущала тепло его тела, словно это был живой человек. Вдыхала все тот же легкий, ненавязчивый запах табака и ментола, исходящий от его густых каштановых волос. Чувствовала ритмичное биение живого сердца, словно и правда пылающее сердце Данко не могло остановиться.

Спев мне песню про звезды в комнате, которую я нашла в тетради, он какое-то время сидел молча, чему-то улыбаясь, а затем перешел к следующей, минорной и тревожной.

Бездна над пропастью,

Пламя в огне,

Красные волны расплавленной лавы

В беге за скоростью.

Слезы во сне -

Праздник во имя утраченной славы.

Данко пел на вальсовый мотив, блестящие струны мелькали под его быстрыми пальцами. Он сымпровизировал небольшое соло со сложным перебором и во время проигрыша между куплетами тихонько что-то прошептал. Кажется, он удивлялся механической памяти своих рук — тех, что уже даже не существовало как части телесной оболочки.

Ветер за звездами,

теплый туман,

Сладкая горечь соленого моря…

Тешиться грезами —

самообман

Праздник во имя пришедшего горя.

Я слушала и держала его, сцепив руки в замок у него на поясе, потому что боялась на миг отстраниться или разжать объятия. Мне не хотелось прерывать его связь, а еще — лишать себя удовольствия внимать вдохновенному вокалу, вызывающему в моей душе трепет. В какой-то момент я вдруг осознала, что давно уже и думать забыла об Иоське, и блаженно закрыла глаза.

Черное пиршество,

Стол на гробах,

Жутко свечение тусклой лампады…

Данко вдруг прервался, нервно ударив по струнам, и те страдальчески всхлипнули.

— А ты не знаешь, как меня похоронили? — вдруг тоскливо спросил он. — Сожгли или закопали?

Я растерялась, выныривая из состояния полу-медитации.

— Могу спросить у Санька, — нерешительно предложила я, но он замотал головой.

— Да нет, не важно. Извини, я сам не знаю, зачем спросил. Наверное, песней навеяло…

Он допел, и мы какое-то время снова сидели в тишине. Мне казалось, что в воздухе до сих пор стоит мягкий, затухающий звон гитарных струн и эхо проникновенного тенора Данко.

Потом мы вместе от начала до конца пролистали тетрадь с его стихами — в руках ее держал Даниил, а я держала его. Мы перебирали фотографии, что дал Санёк, смотрели нотные тетради. Это была невероятная, волшебная ночь, исполненная волшебных песен. Я не знаю, слышал ли кто-то его игру за пределами этой квартиры, или все звуки, что извлекал призрак из гитары и своих призрачных голосовых связок доставались лишь мне.

И я страшилась больше всего на свете, что невозможность исполнить и почувствовать музыку и являлось тем самым фактором, удерживающим Данко взаперти, и что теперь именно эти мгновения станут нашими последними. Но наступило утро, и никакая неведомая сила не пришла, чтобы отпустить его на покой.

Он снова исчез, когда с улицы сквозь окно полился первый утренний шум пробуждающегося города. Но не было ни свечения, как тогда с бабушкой Зоей, ни ощущения, что наконец он покидает это пристанище, как старушка, которая каждой клеточкой своего призрачного тела почувствовала освобождение. Я же очень надеялась как можно скорее его увидеть и, конечно, услышать, ведь оставались еще неспетые песни. А пока мне предстояло как-то пережить рабочий день после бессонной ночи, а потом отправляться на встречи и разговоры с бывшей командой Данко. Влив в себя две больших чашки убойно-крепкого кофе, я еле живая поплелась в офис.

— Что, так и сказал? — грустно спросил Данко, выжидающе глядя на меня.

— Так и сказал, — ответила я. — Ему не интересно.

Еще один огонек надежды погас в его глазах. Я только что закончила рассказывать, как встретилась с человеком, который в далеких девяностых стучал на ударных в группе «Сердце Данко» и верил в их общую мечту. Сейчас он жил обычной жизнью работающего пенсионера, был еще крепок и бодр, имел двоих детей и троих внуков, дачу в Подмосковье и домик в Болгарии, и если от чего-то и был далек, так это от музыки, по крайней мере от той, которую мог бы создавать сам.

О том, что бывший барабанщик, помимо всего прочего, еще и нелестно выразился в адрес своего безвременно почившего друга Даниила, я решила промолчать. Никакой смысловой нагрузки его грубости не несли. Он, хоть до нашей встречи и не вспоминал о той истории, до сих пор был уверен, что Данко всех подставил своим внезапным срывом.

— Кинул он нас всех! Так сиюминутного кайфа захотелось, что на всех наплевал, — сквозь зубы произнес он, вороша в памяти события тридцатилетней давности. — Мало того, даже записи, подлюка, куда-то задевал. Ни себе, ни людям. Уж я не знаю, может, его там депрессия накрыла или еще какие-то бури в душе кипели, а мы не замечали. Но он ни единым словом или делом на это не намекнул. Все шло хорошо, и на тебе… Блин, вот не хотел вспоминать, — выругался он. — Вы уж простите, что я так про вашего батю, но что есть, то есть. Эх, надо же, еще и дочь на стороне заделать умудрился, черт лохматый.

Легенду, которая успешно была опробована с Саньком, я решила использовать в разговоре и с остальными членами команды Данко, постепенно вживаясь в роль. Я все еще не теряла надежды заинтересовать бывших музыкантов записями Самарина.