Волоча на плече тяжелую ношу — сумку с сокровищами моего «отца», я наконец свернула на узкую асфальтовую дорожку, ведущую к дому, но домой не пошла, а отправилась в тенистый скверик и села на деревянную лавку под липой.
Народу во дворе не было, в моей пятиэтажке одно за другим зажигались окна. Поездка заняла у меня много времени. Санёк жил в десяти минутах от станции метро «Планерная». Пока доехала, пока нашла, поговорила… Вернулась я только к вечеру, когда стало темнеть. В неверном свете гаснущей зари и желтых фонарей я принялась осматривать содержимое сумки. Мне не хотелось делать это в квартире, на глазах у Данко. Это были песни, которые он хотел явить миру, и при этом в его вещах было что-то слишком личное, и мне было неуютно и неловко. Но мне очень нужно было узнать, что хранилось столько лет втайне от остальных. За чем так гонялись пресловутая Леська и Колян? Ради чего они пошли на убийство? Надо же, у жены-то рука на самое страшное не поднялась, за нее все сделал ее любовник, а она только снотворное подмешала. Якобы и не нагрешила…
Я снова задумалась, почему мне было так больно за Данко? Ведь я же его спасала, и конечной целью должно было стать освобождение. Записи были уже у меня в руках. Объемная плоская сумка из черной плащевки сейчас лежала на коленях. Увесистая, главным образом, из-за нотных тетрадей. Еще там были блокнот, кассета в исцарапанной пластмассовой коробке и пачка смятых брошюр, которые Санька назвал флаерсами, с рекламой концерта в клубе «R-Club», датированных пятым апреля. На них была плохо отпечатанная эмблема: желтый круг, внутри которого длинноволосый рокер с гитарой вскидывал вверх руку в призывном жесте.
Не исключено, что получив эти материалы, я уже все сделала. Возможно, Данко сейчас ждал меня, чтобы проститься, потому что его отпускали на покой. Вдруг достаточно было просто отыскать пропавшее? Ведь в истории с бабушкой Зоей тоже не была поставлена жирная точка, но счастливая старушка уже откуда-то знала, чувствовала, что дальше все пойдет, как надо. А если и сейчас будет так же?
Но почему же тогда так жжет в груди, почему горит и изнывает сердце, обливаясь расплавленным металлом? Не потому ли, что это — не истинное спасение? Я не спасла человека от смерти, не отвела от края пропасти. Он все равно умер, и это уже не изменить. А как долго он страдал! Мой скромный вклад лишь позволит ему прекратить эти муки, но не вернет непрожитую жизнь, отобранную и разбитую мечту, растоптанное счастье, украденный талант. Я так, слабое утешение, легкое обезболивающее, притупляющее адские муки, но вовсе не панацея. Он все равно уже мертв, и, даже если его музыку услышат люди, сам он не сможет насладиться, услышать их отклики и испытать счастье признания. Вот, наверное, отчего так болела моя душа.
Я с трепетом откинула клапан бокового кармана, державшийся на липучке, и, сунув внутрь руку, вытащила кассету. Покрутив ее в руках, отложила на лавочку — пока мне ее не на чем было слушать, и я даже не была уверена, что разберусь, как это делается. Расстегнув широкую молнию, я по очереди достала ноты, пачку флаерсов и наконец выудила исписанный размашистым почерком блокнот со стихами Данко. Несколько последних страничек были разрисованы горящими сердцами. Наверное, он пытался придумать логотип группы.
Возможно, Данко предпочел бы сам показать мне лучшие из песен, но я не смогла удержаться.
— Два стихотворения — и все, — пообещала я себе, открыв тетрадь наугад примерно на середине, с неприятным ощущением, что лезу украдкой в чей-то очень личный дневник. — Просто, чтобы понять.
«Я разрушу все границы
Между разными мирами.
Я сожгу мосты спасенья
И смешаю с явью сон.
Я забуду ваши лица,
Не останусь рядом с вами,
Погружаясь в мир забвенья
И звуча с ним в унисон…»
Прочитав целиком длинный мрачный текст, я пролистнула несколько страниц и зацепилась глазами за нежные строчки:
«Темною ночью открою окно
и в комнату звезды впущу…»
Мне сразу захотелось услышать песню на эти стихи, исполняемую чудесным голосом Данко. Жаль, что он не мог себе подыграть, но мне казалось, что и без музыкального сопровождения эти строки должны были звучать очень красиво.
Я какое-то время сидела, бездумно глядя в дальние, темные уголки дворика. На город опустилась ночная прохлада, и мне стало зябко. В траве истерично трещали сверчки, из чьего-то распахнутого окна доносилось монотонное бормотание новостного канала. Пора было идти домой. Хотя бы потому, что я последний раз ела еще до поездки к Саньку, только вряд ли мне сейчас кусок бы полез в горло. Я снова опустила глаза на страницы со стихами.
«…Разбитая луна
Осколками стучится в мою дверь…» — прочитала я и нехотя закрыла тетрадь. Сложив все вещи обратно в сумку, тяжело поднялась со скамьи и двинулась к подъезду. Мне было очень страшно. Из-за того, что Данко сегодня может не появиться. Из-за того, что он, наоборот, появится, чтобы попрощаться, потому что моя миссия окончена. Из-за того, что моя находка не облегчит его существование и ничего не изменит.
Квартира встретила меня пустотой. Кое-как промаявшись до полуночи, я улеглась с книжкой, потом просто сверлила глазами темноту. Данко не пришел.
Следующий день я посвятила поискам его друзей-музыкантов через интернет. Мне удалось разыскать ударника и басиста, о клавишнике информации не было. К гитаристу я, по понятным причинам, обращаться не собиралась. Мне не хотелось ничего о нем ничего знать: я боялась, что убийца живет себе припеваючи, не получив ни возмездия от правосудия, ни справедливой кары от высших сил, в то время, как Данко застрял в своей загробной тюремной камере более чем на тридцать лет.
Устав от долгих и муторных, хоть и не бесплодных, поисков, я заполнила остаток дня любопытными, но бессмысленными занятиями, которые обычно принято называть «убийцами времени» и отправилась спать пораньше: следующий день был рабочий.
Посреди ночи меня разбудил нервный импульс, словно кто-то толкнул меня под локоть. Я тут же вскочила и, сонно озираясь, села на постели. В глубине комнаты темнел знакомый высокий силуэт. Данко!
Я зажгла ночник. В неярком свете лампы было видно, что призрак улыбался: он узнал свою сумку и понял, что у меня получилось.
— Он ее сохранил, — странным, сдавленным голосом произнес Данко, словно поступок Санька поразил его до глубины души.
— Не хотел, чтобы твои песни достались не тем людям, — сообщила я.
Он вздрогнул, прерывисто вздохнул и устремил на меня страдальческий взор.
— Он знал про них?!
— Догадывался.
— Эх, Санёк… — В тихом голосе звенела печаль и сожаление, а еще мне послышалось восхищение верностью друга. Данко просительно взглянул на меня. — Посмотрим вместе?
Я аккуратно вытащила содержимое сумки и разложила на диване. Данко провел над кассетой пальцами, словно хотел погладить.
— Не слушала?
— Да мне же не на чем, — с грустной усмешкой пояснила я. — Но я обязательно найду, даже если придется купить старый кассетный магнитофон.
Он издал сдавленный стон.
— Найди, пожалуйста, — взмолился он. — Прости, что я тебя об этом прошу, но мне так бы хотелось хоть раз услышать эти песни! О как мне не хватает моей гитары, но она молчит, я не могу извлечь звуки из этих струн. Кто-то из жильцов пытался играть, тут даже струны уже новые, потому что мои старые порвались. Но невозможно передать то ощущение, когда мелодия льется из-под твоих пальцев. Ты словно звучишь вместе с инструментом…
Когда Данко говорил о музыке, менялись его речь, и слог, и тембр. Он будто сам менялся, музыка возвышала его, в голосе появлялась поэтика, мелодия, куда-то пропадали и слова паразиты, и сленг, хотя, возможно, все это было лишь частью сценического образа эдакого простачка, рубахи-парня, а сейчас передо мной открывался настоящий Данко.
