Мне стало стыдно, однако вариантов не было. Если сейчас я скажу правду, он меня без слов вышвырнет. А может, и со словами, которые похлеще, чем «бля буду». А Санёк тем временем проводил меня на кухню и усадил за щербатый, но чистый столик.

— Ну, давай, выкладывай, каким образом у друга моего старинного вдруг дочь нарисовалась, о которой я не знаю, и с какой целью ты вдруг ко мне заявилась.

— Ну, ясное дело, с какой, — огрызнулась я. — С корыстной, конечно.

Санёк ошарашенно похлопал глазами. Я доверительно улыбнулась.

— Я знаю, что у папы были стихи и песни, и они потерялись. Точнее, может, и не потерялись. Он маме звонил перед смертью, сказал, что вам их отдал. Но она и слышать его не хотела и, конечно, за записями не приходила, даже когда узнала, что он умер.

Мужичок почесал плешивый затылок. Я понадеялась, что прозвучало достоверно.

— Что значит, мне отдал? Мы с твоей мамой знакомы разве?

— Нет. Он сказал, что все у Саши Егорова. У Санька, точнее. Да, так и сказал, мол, я их Саньку отдал.

У того самого Санька внезапно задрожали губы.

— Черт, он как чувствовал, что нужно спрятать записи, — забормотал он. — Что-то чуял перед смертью, значит, раз о другой женщине вспомнил вместо жены. А я всегда эту змеюку не любил, не подходила она ему.

— Вы про Олесю? — поерзав на стуле, спросила я и порадовалась, что Данко осыпал меня накануне такими подробностями, а у меня получилось их удачно ввернуть.

— Про нее, стерву, да. Он простой был парень, конечно. За плечами всего лишь ПТУ, все дела. Автослесарем подрабатывал, музыке даже специально не учился, самоучка. Смотрел на Леську снизу вверх, как на идола. А она из хорошей семьи, какой-то вуз мудреный закончила, вся такая из себя… И якобы поддерживала Даню и все его начинания. А я вот ей никогда не верил. Но разве ж ему скажешь? Он кроме нее да еще вот музыки ничего и не замечал в жизни. Ради них с иглы слез, это они ему помогли справиться — музыка да любовь. А оказалось, что все зря было. Не понимаю я, как он так. Когда мы в тот вечер после концерта расстались, он был на таком подъеме! Ему ж пофартило наконец! И с чего он вдруг опять в это болото полез? А? Ты сама-то как думаешь?

— А если все подстроили? — ляпнула я, не выдержав, и Санёк побелел лицом. Глаза аж прояснились и стали страшными.

— Ты что-то знаешь? — От его голоса меня пробрал ледяной холод, я по-настоящему испугалась.

— Да откуда? Просто не хочется думать, что мой отец вот так вот, на самом деле…

— А хочется, чтобы космонавтом был, да? Или героем-полярником? Так небось тебе мамаша поначалу рассказывала?

Я, насупившись, промолчала. Как бы мне сейчас ни было противно от собственной лжи, тактику я выбрала удачную. Он мне верил. А Санёк уселся напротив, затем, не вставая, потянулся было к кухонному пеналу, и я предположила, что там у него стояла заначка. Затем махнул рукой: передумал.

— Как же жалко парня, — тоскливо сказал он, подперев ладонью голову. — Даже не узнал, что дочка у него была. Может, все было бы иначе. Эх, что ж твоя мама натворила, смолчала…

— А ей что, надо было в семью их лезть? Она и так глупость сделала, а ломать чужую судьбу не хотела. Вот и ушла в никуда. И жить им не мешала. Думаете, ей было в радость с женатым мутить? Или дочь в одиночестве растить?

— Прости, это я так уже, ворчу. Просто подумал, как могло обернуться. Значит, не видела своего батю никогда? Хочешь поглядеть?

Меня вдруг затрясло мелкой дрожью.

— Сиди тут, я сейчас.

Санёк поднялся и скрылся в комнате, а я, клацая зубами, озиралась по сторонам. Очень скоро он вернулся со старой коробкой из-под обуви.

— Вот у меня тут все, и Дэнчик тоже есть.

Он принялся перебирать в коробке старые фотографии, по большей части черно-белые, но попадались и цветные. Наконец, отобрав штук пять, он сунул мне их в руки.

— На, изучай.

На первой карточке на фоне обшарпанной, разрисованной углем бетонной стены в вальяжных позах стояла компания молодых ребят — в косухах и узких черных джинсах, и все, как один, с всклокоченными длинными волосами. Я сразу же узнала Данко — он стоял в самом центре в забавных очках-блюдцах с поднятыми вверх черными стеклами. Здесь он был моложе и без грима — с чистым, открытым взглядом теплых карих глаз. Я впервые увидела его улыбку — искреннюю, широкую, добрую. На следующем снимке он был рядом с товарищем, похоже, это был как раз Санёк. Здесь у Данко была та же открытая, чудесная улыбка. На картинку что-то капнуло, и я поняла, что у меня текут слезы.

— Эй, ты, нюня какая, не заливай фотографию, это ж не как сейчас на телефоне, испортится же!

Я поспешно отодвинула снимки подальше от лица.

— Вот мать твоя все же не права. Ну почему сразу не сказала, зачем карточки порвала? Ну, понятно, ей так было легче. Но о ребенке она подумала? Эх, ну что за бабы!.. Хотя Леська… Ай, да ну ее.

— А что Леська?

— Не нужно тебе это знать, — отрезал Санёк, и я почему-то сразу подумала, что дело касалось ее отношений с гитаристом. Возможно, потом они уже и не скрывались. Слушать об этом мне действительно совершенно не хотелось. — Я только одно скажу — я так и не вернул записи, потому что не хотел, чтобы Леське они достались.

Я перебирала снимки, разглядывая своего «отца». Меня удивляло, почему я так остро чувствую несчастье призрака, почему оно так во мне откликается. Вроде я просто должна помочь, перевести на ту сторону, а я вместо этого словно проживала его горе. По-моему, так не должно было быть. Не для этого дается дар, хотя что мне известно о дарах?.. Я каждый раз как слепой котенок тыкаюсь.

— Так а тебе-то зачем записи? — спросил вдруг Санёк. — Что ты с ними будешь делать?

Я решила, что здесь можно ответить почти честно.

— Для начала я просто хочу почитать стихи своего отца, послушать его песни. Голос услышать. — Санёк вздохнул. — Мама сказала, что он хорошо пел. А потом… хоть это, может, и глупо, я хочу куда-нибудь отнести или отправить, вдруг, кто-то оценит? Вдруг о нем спустя столько лет узнают.

— Ясно. — Он помолчал, словно раздумывая. — Как тебя хоть зовут-то?

— Уля. Ульяна.

— Ульяна Данииловна, стало быть, — хмыкнул Санёк. — Вот что я тебе скажу. Услышать голос отца, почитать стихи, узнать мысли — здесь никаких возражений, одобряю. Но вот не настраивай себя на что-то большее. Никому сейчас это уже нужно не будет, поверь. Не хочу, чтобы ты обломалась потом, поэтому мой тебе искренний совет. Вряд ли тебе удастся это пристроить куда-то, не те времена, не те слушатели. Да и певец безымянный. Вот если бы ты старые записи Цоя нашла или, к примеру, Горшка, вот тут да, с руками бы оторвали…

— А его группа? Вдруг они бы снова собрались?

— Ох, сомневаюсь. Я не очень-то с ними знаком, но…

Санёк отвернулся и уставился в окно, качая головой. Затем заговорил, будто с неохотой, но постепенно распаляясь.

— Я тебе сумку Данькину отдам. Делай с ней, что хочешь, серьезно. Я, конечно, не на все сто процентов уверен, что ты тут мне комедию не ломаешь. Но я не понимаю, зачем, поэтому мне проще поверить, чем мозги напрягать. В конце концов, если у тебя там есть какой-то доступ, куда простым смертным путь заказан, и ты сможешь сделать так, чтобы песни его услышал свет — уже не важно, кто ты и кем ему приходишься. Только пусть его имя прозвучит, а не будет забыто. Только под его именем. Если решит кто-то умыкнуть и за свое выдать — я найду, вот честное слово даю, отрою из земли буквально!

Наверное, у меня был такой ошарашенный и напуганный вид, что его грозный пафос тут же сдулся.

— Ладно, прости. Я просто не хочу, чтобы память о Даньке попирали. Хороший парень был, очень добрый и талантливый. Не заслужил ни смерти такой, ни забвения. Если даже ничего у тебя не выйдет, просто слушай песни и помни отца. Фотографии эти, если хочешь, тоже забирай…

— Что, можно?! — воскликнула я, хватая снимки.

— Да бери уж.