Семеновна и ее гости сидели, потухшие и обескураженные. Видимо, не ожидали, что тетеха Ульянка может дать такой отпор. А я с горечью осознавала, что набросилась на них совершенно зря, и что всему виной даже не происшествие с призраком, а влюбленный взгляд Иосифа на другую женщину. На ту, что сейчас сидела напротив меня, уставившись красивыми глазами, полными глубокого сопереживания и участия, и обещала помочь разобраться. Мне очень хотелось ее ненавидеть, но я понимала, что с ее стороны не исходит угрозы, дело вовсе не в ней. Она то ли избегала смотреть на Иоську в ответ на его обожающие взгляды, то ли даже не видела, как он пялится. Ее спокойный, равнодушный взор скользил по нему лишь изредка, не чаще, чем она смотрела на каждого из нас. Кажется, она не отвечала ему взаимностью, искра не пролетала, чувства колдуна были односторонними. Оттуда и скорбь в его глазах.

А я не знала, как мне поступить с ним. Как поступить с нами. Притвориться, что ничего не поняла? Продолжать наши встречи, изображать радость и доверие? Вряд ли я бы смогла. Одно дело — знать о неверности и выслушивать мольбы о прощении. А другое дело — видеть эту платоническую, духовную измену собственными глазами, видеть влечение к другому человеку, да еще с той силой страсти, что никогда не доставалась тебе. Ледяное сердце уже оттаяло под горячей волной стыда и разочарования, и теперь жгло меня изнутри. Было больно.

— Послушай, Ульян! — заговорил Иоська, и я напряглась. — Я что вспомнил. Есть же такое… как же сказать… «Агентство дурных квартир»!

Я мрачно повернулась к нему, на лицах всех остальных читались непонимание и любопытство.

— Что это значит?

— Ну, это как «Циан», но только по квартирам с мистическим наполнением… — начал объяснять Иоська, но я жестом его остановила.

— Нет, давай не сейчас, я даже думать про еще одну аренду пока не могу.

Колдун с неохотой замолчал. Красивые губы подергивались, словно он все порывался сказать что-то еще, но никак не мог решиться. А я поднялась и попрощалась.

— Улечка! — поразилась Семеновна. — Куда же ты пойдешь? Тебе после такого не стоит оставаться одной.

— Простите, Маргарита Семеновна, побыть одной — это то, чего мне сейчас больше всего хочется, — призналась я. — Я ж ночь не спала и только сейчас вдруг осознала, насколько устала. У меня все отваливается. Пойду и просто отосплюсь.

— Да ложись тут, чего туда-сюда мотаться, — грубо предложила Кузьминична, но я замотала головой.

— Нет уж, дома стены лечат, как говорится.

Я боялась, что Иоська навострится меня провожать, а мне этого совсем не хотелось. Однако он, кажется, и не собирался — ведь Забава-то пока оставалась здесь. Мое сердце в очередной раз болезненно сжалось: видно, на уровне подсознания еще теплилась надежда, что он предпочтет меня, а он не смог себе отказать даже в коротком отрезке времени, проведенном рядом с другой. Забава. Что за дурацкое имя? Явно оно ей было дано не при рождении…

— Ты как, дойдешь? — все-таки спросил он. Мне померещились в его голосе трусливые нотки: небось, боялся отчаянно, что я возьму, да позову с собой.

— Доберусь, — угрюмо бросила я и ушла. Семеновна, как обычно, суетливо пихнула мне на пороге в руки сверток с пирожками.

Вернувшись в дом Ильиничны, я отыскала на заднем дворе тенистое место под старой яблоней, расстелила там покрывало, набросала поверх него подушек, прилегла и не заметила, как уснула.

Очнулась я, когда время уже близилось к закату. Вечерний ветер холодил босые ступни. Застрявший в волосах сухой листик щекотно царапал висок. Первые секунды я, приподнявшись на локте, растерянно хлопала глазами в попытке сообразить, как здесь очутилась. Вспомнила. Поджав под себя ноги, чтобы согреть, я уселась по-турецки и сладко потянулась.

Я проспала несколько часов крепким, восстанавливающим сном, и ночной стресс после встречи с потусторонней тварью значительно поутих. Осталось разве только сильное отвращение, но страха уже не было. Я осторожно потрогала пальцем щеку — царапины не саднило. Грудь тоже не болела; только сейчас я поняла, что постоянно ощущала тупую, ноющую слабую боль в месте, где урод сдавил ее пальцами. Кажется, все прошло после манипуляций Забавы. От нее словно исходила теплая, целительная сила. Недаром Иоську к ней тянуло.

А вот когда я окончательно прогнала остатки сна, меня захлестнула злость — на всю эту историю, на странную наследственность, на людей, которые от меня чего-то требовали, ничего не предлагая взамен. Вот, к чему мне этот чудовищный дар? Мне, мне лично что он давал? Эйфория от спасения призрака бабушки длилась недолго. Если постоянно этим заниматься, надо хотя бы хоть какую-то мотивацию иметь! А то хорошо устроились. Кто-то картишки раскидывает, кто-то сладости готовит, кто-то пирожки печет — я до сих пор не удосужилась поинтересоваться, что конкретно делает Семеновна. Или она у них заместо организатора встреч? А я мотаюсь за свои деньги по съемным квартирам с дурным прошлым. Да еще невероятной опасности, как выяснилось, себя подвергаю. Во имя чего?

Поругавшись про себя на ситуацию, я немного выпустила пар, и гнев утих. Мне стало легче. Легкие сумерки потихоньку закрашивали небо. Паутинка разметанных ветром темно-фиолетовых облаков абстрактными мазками легла на край горизонта, куда недавно закатилось солнце. Сложились на ночь зонтики календулы, растущей вдоль изгороди, распустились большие белые пятиконечные звезды лунного цветка, густо оплетающего лианами заднюю стену избы. Со смутной мыслью, что здесь кто-то продолжает не только следить за домом, но и ухаживать за садом, я поднялась и пошла в дом.

Как странно… еще утром я была уверена, что здесь мое счастье, мой любимый. А все оказалось неправдой. Зачем он так поступал? Утешался? Пытался забыться со мной, приглушая собственные безответные чувства?

«А ведь этой Забаве уже за тридцать, — подумала я, вспоминая ее нежное, умиротворенное лицо, исполненное зрелой красоты. — Черт, да она его лет на десять старше! А я еще переживала, что старовата для него, а он вон на каких заглядывается…»

Из головы не выходила красавица, что пленила моего Иоську, думаю, еще задолго до нашего знакомства. Фраза «да что он в ней нашел?» тут точно была не к месту. Я прекрасно понимала, что он в ней нашел. Я постоянно сравнивала ее с собой и явно не в свою пользу. Рядом с Забавой я казалась себе слишком угловатой, несуразной, хотя обычно не переживала насчет своей внешности. В памяти вдруг ярко встал эпизод, как однажды при Иоське разбилось мое карманное зеркальце. Ух и наглоталась я тогда стыда…

Был один из редких дней, когда мы проснулись в одной постели у меня дома. Я спросонья полезла за чем-то в рюкзак, да выронила из переднего кармашка маленькое круглое зеркало. Я тогда жутко распереживалась, хотя Иоське сказала лишь, что боюсь дурной приметы.

— Примет не бывает, — веско объявил мне мой колдун, обнимая меня сзади, заглядывая через плечо и легонько покусывая в шею. — Точнее, они могут работать, но мы сами в состоянии ими управлять.

— Чего? — я вывернулась из его объятий и с сомнением уставилась в лукавые глаза. — Я слышала, что если разбить зеркало, будут несчастья.

— Ну потому что это кто-то когда-то так для себя определил и запрограммировал ситуацию. А ты вместо этого шаблона подумай иначе. Например, что зеркало видело много плохого, связанного с твоей прошлой жизнью. Оно накапливало и хранило в себе информацию, иногда втихаря делясь ею с тобой, втягивая в замкнутый круг. Но оно разбилось, и теперь все — ходу для негатива обратного нет. Он весь остался внутри, за рассыпавшейся стеной, и сам разбился на осколки.

— Что, серьезно? — с восторгом воскликнула я. — Правда так было?

— Ну, не обязательно, — рассмеялся Иоська. — Это я навскидку сейчас сказал, за тебя, а ты можешь вложить иной смысл в это происшествие. Тебе, главное, в это надо поверить. А чтобы закрепить, придумай ритуал, как ты эти осколки выбросишь, или закопаешь, или в самую помоечную помойку вышвырнешь, чтобы твоя плохая жизнь превратилась в мусор. Понимаешь, о чем я?