— Кажется, понимаю, — кивнула я. — И что, любой так может?

— Ну, я за всех не скажу. Но нам, людям с особенным даром, это уж точно по плечу.

Я повеселела, хотя на самом деле причина моего расстройства крылась вовсе не в примете. За приметами я особо-то не следила, тут я покривила душой. Меня расстроило то, что Иоська видел мое убогое зеркало, которое я таскала в кармане рюкзака. Это была всего-навсего крышка от дешевой пудреницы, которая когда-то развалилась вместе со всем содержимым, а я стала использовать этот обломок в качестве зеркала. Все-таки у нормальной девушки должна быть косметичка с различными средствами макияжа и ухода, а не как у меня. Я иногда в шутку себя называла «недоженщиной», но при Иоське мне было уже не до смеха. Сейчас эти мысли возвращались с неожиданными выводами: он уже тогда видел во мне нечто неполноценное. Куда мне до нежной, плавной, женственной Забавы…

Сердце содрогнулось в жесточайшем приступе ревности, боль была почти физическая, я ощутила, как по щекам заструились слезы. «Лучше бы ночью эта тварь загнала меня на балкон, а я оттуда бы… с десятого этажа…» — малодушно подумала я, и мне тут же стало противно от этих мыслей.

В конце концов, как говорила моя школьная приятельница, я что, себя в говне нашла? Переживу. Все проходит, и это пройдет, как сказал уже некто намного более мудрый, чем моя школьная подруга. И в этом крылась истина. Излечиваются более глубокие раны и намного более глубокие чувства. У людей, к счастью, не бывает одноразовых сердец. Любая страсть, любое сильное чувство стихает, если ты, конечно, не одержим. Но это все же была не моя история — я и так влюблялась в Иоську с оглядкой. Все подвоха ждала-искала. И гляди-ка — дождалась, нашла! Все в лучших традициях, по законам жанра.

Семеновна попросила меня пока не переходить, Забава обещала поспрашивать о подобных случаях и о моем даре в принципе. А я, в общем, и не торопилась домой. Как бы ни было тут тяжко, там вряд ли станет легче. И пусть дома, как говорится, стены лечат, здесь лечил лес и вообще сама атмосфера. Правда, сейчас в чащу отправляться было уже поздновато. Не всегда ночные огоньки подсвечивают путь.

Я без особого аппетита съела пышные, пушистые пирожки, что вручила мне Семеновна, и от нечего делать включила телевизор. Шушара не замедлила нарисоваться в тот же момент, словно она всегда в режиме готовности торчала за непрозрачным стеклом, как чересчур усердный связной в ожидании вызова.

— Что, Ульянушка, не весел? Что головушку повесил? — прошуршала она.

Я не выдержала и прыснула со смеху, несмотря на то, что еще минуту назад бродила по дому в унынии.

— Грусть-тоска меня снедает, — в тон ей ответила я. — Одолела молодца, ламца-дрица гоп-ца-ца.

Шушара за стеклом довольно улыбнулась, растягивая в улыбке жуткий рот и, видимо, радуясь, что я поддержала ее шутку.

— Ну давай, выкладывай, как жизнь? Что было-то? Что случилось? Мы тут как бабочка в стекло бьемся, пока тебя нет.

Я снова не смогла сдержать улыбку. Ничего себе, бабочка! Не дай бог угораздит такую на лужайке встретить.

— А ты что, в своем эфире не могла послушать? Ты же у нас эфирных дел мастер.

— Ну, скажешь тоже, — важно ответила Шушара. — Эфир — это другое. Мы там и так постоянно мотыляемся. — Тема бабочек продолжала наполнять нашу беседу. — А хочется же с живым человеком поговорить, из первых рук все узнать.

Повинуясь странному порыву, я, сначала коряво и сбивчиво, с неохотой, а затем все больше увлекаясь, стала рассказывать существу из телевизора о ночной встрече с ужасным призраком. Положа руку на сердце, я то и дело дивилась абсурдности момента: ведь я одной сущности сейчас рассказывала про другую, и это было странно.

Наконец я закончила и выжидающе посмотрела на Шушару.

— Ну, что скажешь? Это же по твоей части вроде? Какой-то твой сородич?

— Да чур нас! Чур тебя! Типун тебе на язык! — Шушара принялась перечислять фразеологизмы, в возмущении отпрянув от экрана и замахав мурашечными ручонками. — Мы не призрак, вообще рядом не стояли!

Какое-то время на экране происходило мельтешение, и мне даже на миг показалось, что эфир с участием Шушары закончился, потому что место заняли дерганые черные точки, как на обычном неработающем канале, а в уши ударило ровное, но очень неприятное беспрерывное шипение. Я даже непроизвольно шагнула к телевизору, чтобы потеребить антенну, но в это время экранные мурашки сбились в кучу, из которых сложилась моя старая знакомая. Я вдруг подумала, что даже к голосу ее трескучему, похожему на отрыжку, почти привыкла. По крайней мере, воспринималось проще, чем просто скрежет из телевизора.

— Значит, говоришь, мужик поначалу показался? — деловито уточнила Шушара, когда ее возмущение поутихло и она перестала строить из себя оскорбленную невинность.

— Ага. Получается, их сразу двое было, — сделав большие глаза, протянула я.

— С чего ты взяла? — возразила Шушара. — Это одно и тоже. Точно тебе говорим.

— А ты с чего это взяла? — парировала я ей в тон.

— Да нам лучше знать! Это один призрак. Он сначала показался, как есть, точнее, каким был… но он долго не может эту форму держать, поэтому мелькнул и погас.

— Какую форму? — поразилась я. — Бабулька, которую я до этого спасала, никакую форму не меняла, выглядела совершенно живой! И не пыталась меня напугать.

— Потому что бабулька твоя не наделала делов в своей жизни таких, чтобы посереть и перекрутиться, как это твое уродище. А этот мужик, знать, был при жизни последним гадом, и дальше все у него стало только хуже. Тощий, глаза злые, говоришь? Наколки? Может, уголовник какой. Помер он там однозначно не своей смертью. Возможно, серийный насильник, раз и после смерти пытался свое дело продолжать. — Я живо вспомнила самый мерзкий момент за ту ночь и похолодела. — Проклятый он. Ему уже все равно, не отмолит себя, ни выкупит, поэтому если гадит, то по полной.

Шушара увлеченно читала мне лекцию о грешниках, застрявших между мирами, воодушевленная, что я ее внимательно слушаю. Она вещала с таким знанием дела, что я почему-то даже на минуту не усомнилась в правдивости ее слов.

— А чего тебя туда вообще понесло? — панибратски спросила Шушара. — Ну неужели ты не чувствовала, что там отвратно? Должна же была хоть что-то ощутить…

Я удивленно поморгала. Те же самые вопросы задала Кузьминична.

— Да, верно, меня от этого места отталкивало, даже от самого дома, когда я просто мимо проходила. Мы и с бабушками это уже обсудили… Но у меня почти не было с чем сравнить. Я решила, что каждый раз по-новому ощущается.

— Да что ты, это же твой дар тебе кричал, сигналил, в набат бил! Мол, не ходи сюда, снег башка попадет — совсем мертвый будешь!

Я улыбнулась. По каким же мирам носилась эта забавная, на лицо ужасная и, возможно, добрая внутри сущность?

— Ты в следующий раз слушай интуицию, верь ей, — назидательно сказала Шушара.

— Следующего раза не будет, — перебила я.

— Ой ли? — Шушара скроила скептическую мину. Мне показалось, что даже мурашки, составляющие ее, зашуршали с недоверием.

Я нетерпеливо отмахнулась.

— Ты тогда объясни, а как же он гадит, если другие его даже не видят?

Шушара мерзко захихикала.

— А ты подумай. Уж по крайней мере, он смотрит. Многих перевидал, во всех ракурсах и позах. А квартира-то под сдачу, сколько там женщин перебывало? Раздетых и полураздетых, в ванной и в постели… Может, и трогает их, да они не чувствуют, только ты сама ж сказала, что никто в этой халупе надолго не задерживается. Значит, не в своей тарелке себя ощущают, как минимум. Нет, ну надо же! Даже обычных людей оттуда как поганой метлой выметает, а Ульянка потащилась в самое пекло.

Я потупилась, кусая себя за щеку и с содроганием раздумывая о том, чем занимался невидимый извращенец.

— Не с твоим даром туда соваться. Квартиру, конечно, чистить надо, по-хорошему…

— Это как? Попа позвать?

— Да причем тут поп! — Сущность развеселилась. — Толоконный лоб! Колдуна сильного туда надо. Только колдуны ведь не как ты — за добрые слова да за эйфорию от совершенного благого дела не пойдут… Им забашлять надо, а для этого желательно, чтобы хозяева квартиры во всю эту чушь верили. А кто сейчас в это верит? То-то и оно… — многозначительно заключила Шушара.