Ополоснув в ванной ноги от пыли и песка после утренней пробежки босиком, я промыла свежие ссадины и, взглянув на себя в зеркало, отшатнулась. Из отражения на меня смотрела перепуганная незнакомая девица: волосы взлохмачены, глаза выпучены, на левой щеке — две кровоточащие царапины, оставленные ногтями ночного гостя. Я умылась, морщась от новой волны отвращения и боли: ранки тут же защипало. Обувшись, покидала в дорожную сумку тот минимум вещей, что принесла с собой для ночевок, сбегала на пару пролетов вниз и протерла ступени, чтобы не оставлять после себя безобразия, а потом с тяжелой душой отправилась восвояси. Оказывается, и так бывает. Повторять не хотелось.

«Больше никогда», — пообещала я себе и по-быстрому собралась на дачу. Нужно было отчитаться о грандиозном провале, а заодно поплакаться в жилетку любимому. И какое же это было счастье, что эта жилетка теперь у меня имелась.

Едва переступив черту, разделяющую наш мир и Внутрь, я прямиком направилась к телефону и схватилась за трубку. Номер Иоськи не отвечал. В легком замешательстве, почему мы до сих пор не обменялись телефонами в обычном мире, чтобы назначать встречи во Внутри, я набрала следующий известный мне номер.

— Маргарита Семеновна? — нетерпеливо заговорила я, как только услышала на том конце провода старческое «алло». — Можно к вам прийти? У меня есть новости… — Я нервно сглотнула. — Нехорошие.

— Ох ты боже мой! — напугалась старушка. — Что случилось? Ты в порядке?

— Да, да, ничего страшного, — успокоила ее я. — Просто очень неприятное происшествие в квартире…

Я запнулась, чувствуя, как голос начинает дрожать. Меня до сих пор не отпустило. Как только я хоть немного расслаблялась и теряла контроль, перед глазами моментально возникало уродливое серое лицо и сразу казалось, что я до сих пор ощущаю мерзкий запах. Он будто впитался в одежду и даже кожу, хотя дома я очень долго стояла под душем и, конечно, переоделась во все свежее.

— Приходи, конечно, Улечка, я как раз пироги поставила! Только чуть позже, я пока остальных соберу и кое-что тут доделаю. Потерпишь?

— Конечно, — я грустно кивнула, словно собеседница могла меня видеть.

— Через пару часов тогда тебя жду.

Она отключилась, а я стояла возле бюро с трубкой в руке и еще какое-то время слушала частые гудки, словно этот звук позволял мне оставаться на связи с миром живых. Мелькнула мысль поболтать в ожидании с Шушарой, но та была лишь немного симпатичнее ночного монстра, поэтому я решила повременить. Вспомнив, что давно не выбиралась на природу, я прихватила на всякий случай плетеную корзинку и отправилась на прогулку — в тот самый лес, где мы с Иоськой как-то ночью нашли «клад».

Как я ни силилась, не могла вспомнить, где находился тайник Ильиничной, к которому нас привели светлячки. А мне так хотелось взглянуть на это место при свете дня. Странно, что раньше не приходило это в голову. А может, так и было задумано, что найти его можно только ночью, следуя за живыми огоньками. Однако в летнем лесу было настолько чудесно, что я на какое-то время выкинула из головы кошмар, приключившийся со мной ночью.

Высоко в ветвях на разные голоса посвистывали птицы, выводя нежные трели — мелодично и ненавязчиво, услада для слуха. Тихонько шумели кроны деревьев, шелестела листва в березовой роще, по которой я неторопливо бродила, с наслаждением вдыхая запахи теплой земли, травы и сухих листьев. Меня не огорчало даже то, что совсем почему-то не было грибов. Хотя я думала, что уж во Внутри они если не круглый год, то по крайней мере летом не переводятся. Вскоре я выбралась на опушку и ахнула. Почти не скрываясь от моих жадных глаз, поляну усеивали крупные ягоды земляники. Словно я попала в тот самый момент из сказки «Дудочка и кувшинчик», когда девочка Женя только что приказала: «Дудочка, играй!»

Земляничины были душистые и блестящие и падали с веточек от одного касания пальцев, оставляя на них алые пятнышки ароматного сока. Моя небольшая корзинка быстро наполнилась темно-бордовыми ягодами. Я еще какое-то время ползала в траве, собирая их уже в рот. Спелые и сладкие, они таяли на языке. Мне вдруг вспомнилось детство, и я снова ненадолго почувствовала себя свободной и счастливой. Все, что стряслось сегодняшней ночью, отодвинулось в прошлое и на какое-то время показалось мне ненастоящим и незначительным.

Уже по пути к Семеновне я, желая удержать хоть ненадолго эти мгновения беспечности и счастья, твердо сказала себе, что в то место больше не вернусь, как не вернусь вообще к этому занятию.

«Сейчас все расскажу старушкам, — рассуждала я, неторопливо спускаясь с холма, — а заодно объявлю, что на этом моя миссия закончена. Видимо, не для того я создана. Пусть ворчит Кузьминична, пусть Зара скажет, что я слабачка. Если не захотят со мной после этого общаться… что ж, я буду просто переходить во Внутрь и гулять в лесу, а к вечеру ждать Иоську. Меня вполне устроит и такая жизнь. Я устроюсь на работу и прекращу наконец хандрить из-за своей тесной студии. Зато она уж наверняка не наполнена сумасшедшими призраками-извращенцами! Душой и телом отдыхать буду здесь, рядом с любимым, в чудесном месте».

Я очень надеялась, что Иоська поймет и поддержит мое решение.

Поднявшись на крыльцо Семеновны, я услышала доносившиеся из дома голоса. Обе старушки, Кузьминична с Никитичной, и цыганка уже были на месте, и даже Оити пришла. Видно, Семеновна всех как-то выманила на мою историю. Кузьминична сидела, подперев лицо рукой. Никитична, шевеля губами, вязала что-то из рыхлой пряжи. Зара хлопотала у стола. Иоськи не было, но зато в комнате, где все расселись за круглым столом, присутствовала незнакомая мне молодая женщина. Я искренне подивилась необычайной внешности, за которую ее в полной мере можно было назвать русской красавицей: длинные русые волосы, заплетенные в свободную косу, выбившиеся из косы золотистые прядки, вьющиеся спиральками вдоль лица, большие умные серые глаза, соболиные брови вразлет, в меру полные смешливые губы. Нос был чуточку широковат, но ее это не портило, наоборот, придавало какой-то милой славянской простоты. Она напомнила мне красивейшую матрешку. И одета она была в русский льняной сарафан прямого покроя с изумительной ручной вышивкой на груди. Я не смогла определить ее возраст: ее кожа светилась, как у юной девушки, но красивые глаза излучали спокойную доброту и мудрость, присущие состоявшимся женщинам постарше. Вероятно, ей было около тридцати или чуть больше. Мое любование прервала Семеновна.

— Вот, знакомьтесь, это — виновница нашего сегодняшнего сборища Ульяна, а это — Забава, — представила нас хозяйка, и я, торжественно вручив ей корзинку с земляникой, уселась к остальным за стол. Вскоре Зара с Оити принесли из кухни поднос со свежеиспеченными пирогами и самовар. Я помогла Семеновне пересыпать в глубокую тарелку ягоды, которые, чуть полежав, стали еще более душистыми.

Из угла комнаты раздался то ли писк, то ли тоненький голосок, и я увидела, что там на вязаных подушках играют самодельными куклами две девчушки. Одна из них — чернокожая и белозубая, явно дочка Оити, а вторая — светленькая, очень хорошенькая, как маленькая копия Забавы. Я поняла, что это про них говорил тогда Иоська, когда рассказывал про куколок вуду и славянские обереги.

— Ну так что стряслось-то? — хрипловатый тревожный голос Кузьминичны лишил меня шаткого равновесия, которого я достигла, пока собирала ягоды, шла через темный лес, знакомилась с красивой женщиной с диковинным именем Забава.

Я непроизвольно взглянула в окно, в надежде увидеть худощавую фигуру любимого, но там лишь вдалеке колыхались яблоневые ветви.

— Иоська наш тоже скоро обещался, — сказала Семеновна, уловив мое движение. — Задерживается что-то. Подождем или без него расскажешь?

У меня нечаянно вырвался горестный вздох, и Кузьминична скептически усмехнулась.

— Не то, чтобы мне было лень дважды повторять, но мне бы передать все и забыть, слишком уж вспоминать гадко, — покраснев, пояснила я.