Собравшиеся разом посмурнели, видимо, поняли, что произошло действительно нечто серьезное и я прибежала за помощью не ради прихоти. К моей радости, почти сразу за окном мелькнул родной, знакомый силуэт, затем раздался скрип половиц под его стремительными шагами, и я почувствовала облегчение. Иосиф вошел, быстро оглядел присутствующих, потом словно запнулся обо что-то и несколько секунд стоял, как в ступоре, я так и не поняла, что его заставило остолбенеть. Но вскоре он овладел собой, улыбнулся в своей привычной манере и, пододвинув стул, сел рядом со мной.

— Всем привет, что я пропустил?

— Пока ничего.

— Ох, что это у тебя? — он встревоженно взглянул на мое лицо и осторожно коснулся теплыми пальцами поцарапанной щеки.

— Сейчас все расскажу. Только с силами соберусь, — выдавила я, призвала на помощь все свое мужество и погрузилась в повествование о недавних событиях.

— В общем, я больше туда не вернусь. Ни за что, — объявила я, заканчивая свой рассказ. Глаза жгло от слез, которые не переставая текли по щекам. Горели губы от соли, свежие ранки щипало.

— Туда, конечно, не надо! Ох ты ж боже мой, это ж надо было так попасть, так напороться! — запричитала Никитична, бросая вязание.

Кузьминична, мрачно глядя в стол, качала головой. Зара, нахмурившись, о чем-то размышляла. В углу попискивали дети, увлеченные игрой.

— Что это было? — почти умоляюще спросила я и обвела всех смятенным взглядом.

— Так кто ж его знает! — всплеснула руками Никитична. — Ох, жаль, что ты не внучка Ильиничны, занималась бы себе травами, да не мучилась с этими явлениями…

— Ну что ты говоришь? — с легким укором произнесла Семеновна, положив ей на плечо руку и успокаивая. — Какая разница, чья внучка, надо ж с этим как-то разобраться.

— Так ты говоришь, видела сначала кого-то еще? Их там, получается, двое было? — спросила Забава.

Ее мягкий, сочный голос был под стать колоритной внешности. Я нерешительно кивнула. А я ведь и не подумала, что существ было двое. Решила с чего-то, что это один и тот же призрак.

— Я поспрашиваю у своих, — пообещала Забава, — может, кто подскажет. Давай-ка я тебе ранки заговорю, кто знает, что там за дрянь у него под ногтями.

Меня передернуло, но я послушно встала и пошла за ней на кухню. Она нашла у Семеновны какой-то пузырек, накапала на салфетку и промокнула мои царапины, что-то постоянно приговаривая. Я не смогла разобрать, что она бормотала. Все ее жесты были удивительно плавными и слаженными, за самыми простыми действиями было приятно наблюдать, как за кошкой, любое движение которой кажется верхом изящества.

Затем мы вернулись к остальным, которые, похоже, во время нашего отсутствия вовлеклись в активное обсуждение моих злоключений. Я же морально зрела, чтобы объявить о своем выборе: больше не касаться своего дара по общению с покойниками и жить дальше спокойной, обычной жизнью. Мне все это время что-то не давало покоя, и только сейчас я вдруг поняла, что. Точнее, кто. Иоська. Я случайно перехватила его взгляд на красавицу Забаву. Когда мы с ней ходили туда-сюда, он просто напряженно следил, и я подумала, что он провожает взглядом меня, свою девушку. А сейчас, в момент всеобщего оживления и споров, когда он, наверное, считал, что на него никто не смотрит, он буквально поедал эту женщину глазами, обшаривая изящный, женственный стан. Я с растущим неприятным изумлением подмечала, как его взор крадется по красивой фигуре, не пропуская ни одной округлости, внимательно и почти благоговейно следя за жестами, а сам Иоська с упоением ловит каждое ее слово. В его взгляде было столько всего! И желание, и страсть, и страдание, и даже — невероятно! — скорбь. Он никогда, ни разу за все время не смотрел на меня так. У меня засосало под ложечкой, в душе поселилось тревожное, тянущее, липкое чувство.

Если бы это был не мой любимый, а какой-то сторонний мужчина, я бы с уверенностью заявила, что он до безумия влюблен в эту женщину, что он одержим ею. Но я не могла сейчас этого принять. Я попыталась успокоить себя словами старой песенки, мол, да кто не бабник, но это было слабым утешением. Здесь крылось нечто совсем иное.

Внутри меня вдруг что-то надломилось, треснуло, и я с отчаянием понимала, что не срастется никогда. Этот страшный момент, когда ты осознаешь, что в ходе событий что-то изменилось и отыграть обратно не получится. Я раньше испытывала подобное лишь раз, причем в похожей ситуации, и это осталось одним из самых горьких чувств на моей памяти. Какая-то неимоверная, беспросветная тоска до тесноты заполняет грудь, хотя на первый взгляд вообще ничего не произошло. Но чуткое сердце уже все знает, все понимает, предсказывает на будущее.

Как Иоська смотрел во все глаза на эту, будь она неладна, Забаву, так же безотрывно таращилась на него я, и он внезапно поймал мой взгляд. Он стушевался, на лице даже отразился неприсущий ему испуг, но быстро взял себя в руки и спокойно, почти равнодушно отвернулся. А мне казалось, что грудная клетка изнутри обросла льдом, и сердце не находило места, чтобы биться, лишь дергалось в мелких судорогах, как застрявшая секундная стрелка. Я знала, что с этих минут так, как прежде, уже не будет. Это словно бессловесный приговор, произнесенный внутри сознания. То, что можно назвать началом конца.

— Ульяна, Ульяна?!

Я очнулась от оцепенения, в которое погрузили меня пессимистичные мысли. Семеновна обеспокоенно пыталась меня дозваться.

— Да, да, что?

— Ты пока не переходи наружу, мы все поспрашиваем, где кто сможет, что это было и чем чревато.

— Да мне кажется, что ничем, — ощутив внезапную усталость и потеряв ко всему интерес, вяло отмахнулась я. — Оно мне ничего почти не сделало. Если только заразу не занесло, и мою щеку не раздует на пол-лица.

— Ранки же заговорили, не раздует, — встрял Иоська странным, чужим голосом.

— Я просто больше не хочу этим заниматься. Второй раз я не перенесу. У меня психика не резиновая.

— Но надо же понять, почему так произошло, — возразила Семеновна, и к ней подключилась Кузьминична, но только мне было все равно, что она сейчас скажет. Пусть хоть выгонит или в ад пошлет. Перед мысленным взором сгорала в жестоком пламени моя любовь, на остальные переживания уже не хватало сил. Кузьминична тем временем с азартом пыталась меня убедить:

— Ты погоди отнекиваться-то! Сравнить надо ощущения от той квартиры и от этой, неужели тебя одинаково в них тянуло?! Ну ни за что не поверю!

В ее словах имелся здравый смысл. А ведь, похоже, она была права! Мне так хотелось в квартиру с бабушкой Зоей, что я даже отказалась от современной отделки и великолепных панорамных видов из других квартир, еще не зная про свои способности. А розовый дом… Меня вело всего лишь любопытство, но я никогда не хотела в нем жить, в нем было нечто пугающее и отталкивающе. Изначально внимание привлек поросячий цвет стен, а потом уже меня заинтересовали балконы, и захотелось заглянуть внутрь. А я приняла это за очередной зов своего дара. Да и жилище я выбирала по иному принципу — не прислушивалась к себе, не искала место, куда манило и тянуло, а была готова въехать в любую квартиру в этом доме. Это действительно сильно разнилось с первым разом, Кузьминична с умом говорила.

Все это я вывалила сейчас, подкинув новой пищи для размышлений, при этом сразу жестко добавила:

— Это не значит, что я передумала. Я больше не доверяю себе и своим этим чертовым способностям, которые привели меня в пристанище кошмарного монстра. Теперь все мои мысли будут заняты только ожиданием нового ужаса, в таком состоянии я не смогу больше помогать. Да честно говоря, и не хочу. Да и как вы это себе представляете? — Я начала заводиться, как было часто, когда меня пытались в чем-то убедить или на что-то уговорить. — Опять ходить, пялиться на дома, высматривать окна, в которые хочется заглянуть? К другим колдунам да медиумам, небось, клиенты сами за помощью приходят. А я мало того, что ничего за это не получаю, кроме потрепанных нервов, искореженной психики, бессонных ночей да изувеченного лица! Да еще и сама должна на это добровольно напарываться. Нет уж, увольте.