— Надолго здесь? — задал он странный вопрос и, не дожидаясь ответа, заметил: — А ты как будто не удивлена, что меня видишь. Я и то больше удивился…
— А у меня это не в первый раз, — честно ответила я.
— О, так я у тебя не первый, как неромантично. — За этой глупой шуткой мне послышались нотки горечи. — А кто у тебя был первый?
Я вздохнула.
— Если я отвечу, как есть, а ты снова попытаешься съюморить, то твоя шутка, боюсь, прозвучит противно, так что лучше воздержись.
Призрак удивленно поморгал. Тонкие накрашенные губы недовольно сжались в совсем узкую, черную линию.
— В мой первый раз была очень старенькая бабушка.
Он помолчал, видно, сдерживаясь от едкого замечания, а потом мрачно спросил:
— И много нас таких у тебя было? Чем с бабушкой закончилось?
— Да нет, пока немного. Я только ступила на этот нелегкий путь. Но бабушку мне удалось отпустить. Точнее, освободить. — Красивые черные брови взметнулись вверх, во взгляде сверкнула надежда. — Но потом был второй, очень неудачный раз, после чего я сразу решила завязать.
— Завязать? — непонимающе спросил он, собрав лоб в морщинки.
— Ну, прекратить общение с мертвыми, — пояснила я, усаживаясь на неширокий диванчик.
Спать уже не хотелось, но все же день был долгим, и я, разбуженная среди ночи, сейчас почувствовала сильную усталость в ногах. Призрак остался стоять, и я с запоздалым удивлением подумала, а могут ли умершие вообще сидеть или лежать на кровати? Бабушка Зоя сидела за столом, но если этот мужчина не мог ухватиться за гитару, то как тогда он сможет сесть?..
— Хотя, раз мы все же встретились, я постараюсь тебе помочь. У меня вроде как предназначение такое, — сказала я и угрюмо усмехнулась, а призрак снова заходил по комнате, чуть ли не заламывая руки.
— Помочь? Меня можно выпустить? Правда? Неужели это реально? И что, та старушка правда вырвалась? Но как? Это обряд? Или особая сила? О, неужели это может быть на самом деле?!
Вопросы лились рекой, но кажется, они адресованы были даже не мне, а пространству, с которым, он, наверное, уже так привык общаться. В этот момент я вдруг остро осознала, как он должен был страдать. Как все они страдали, заточенные в своих одиночных камерах, мучаясь еще тем, что их не замечали. До сих пор находясь здесь и не имея шанса увидеть, что существует за пределами жизни, они годами — а кто-то, возможно, и веками — находились в этом состоянии неопределенности, пустоты и вечного одиночества среди живых.
— Это не обряд, — тихо сказала я, прерывая его стенания. — Все намного банальнее и проще. И одновременно сложнее.
Призрак остановился, вопросительно глядя на меня.
— Я просто попытаюсь разобраться, что тебя держит, и, если смогу, исправлю ошибку, доделаю незавершенное дело, найду человека, которому ты должен был что-то сказать, но не успел… С бабушкой именно так и было. Я не могу обещать, что у меня получится, но я очень-очень постараюсь. Как тебя зовут? Мне нужно будет про тебя много узнать…
— Данко, — ответил призрак и тут же поправился: — Ну, то есть, Даниил. Даниил Самарин. Это в группе меня звали Данко. Я музыкант… был.
Последнее слово он будто проглотил, узкие губы задрожали. Он наконец подошел к дивану и сел с краю, не сводя с меня доверчивых глаз, полных благодарности и тепла. Мне стало тяжело дышать, ведь я ничего еще не сделала и не была уверена, что получится, и так не хотелось давать ему пустых обещаний и ложных надежд. В голове уже давно вертелась невысказанная мысль, и я не выдержала.
— Данко, — начала я, и он вздрогнул. Сколько лет он не слышал, чтобы его звали по имени? — Я очень давно силюсь понять, как все происходит. Почему ты не смог взять гитару, но сейчас у тебя получается сидеть на диване? Почему призраки не проваливаются сквозь пол? Прости за эти вопросы, они конечно, не относятся к делу и не помогут мне тебя спасти, но я уже голову себе сломала на эту тему…
Данко улыбнулся.
— Как ты говоришь, все и сложно, и просто. Я уже потом понял, конечно. У меня было достаточно времени подумать. Я ведь тоже когда-то давно, смотря фильмы ужасов, забавлялся над киноляпами, якобы привидения сквозь стены свободно ходят, а сквозь пол почему-то не проваливаются. Но дело в том, что пол и стены квартиры — это наша тюремная зона. Я не сквозь пол не падаю, я не могу пройти сквозь преграду, что удерживает меня здесь. И я не могу ничего потрогать, а то, что я сейчас сижу… увы, это всего лишь имитация. В этой кошмарной многолетней одинаковости хочется хоть что-то изобразить для себя. Вот и делаешь вид, будто ты сидишь или лежишь. А на самом деле по-настоящему я лежать могу только на полу, хоть и не ощущая его физически. А еще — на стенах и потолке, да-да! — добавил он убедительной интонации в ответ на мой недоверчивый взгляд. — Сила притяжения на меня не действует, и я так делал поначалу, пытаясь себя развлечь, но это еще сильнее сводило с ума, поэтому я прекратил. Прости, что я много говорю, — вдруг осекся он. — Просто меня так давно никто не слушал. Я, конечно, не мог все это время молчать, поэтому болтал сам с собой. Знаешь, даже по ролям, иногда отвечал за предметы! Еще я общался с кошкой. Одна семья тут снимала, у них была кошечка, так вот она меня видела и даже говорила со мной! Их дочь-подросток так пугалась, когда кошка смотрела на меня, ведь ей казалось, что там пустой угол. Она постоянно жаловалась маме, мол, мама, мне страшно, Бася что-то видит! А та ей отвечала: «Но Бася же не волнуется? Ну вот и тебе тогда не стоит!» — Призрак забавно изобразил маму, говоря фальшиво-притворным голосом, и я фыркнула.
Он замолчал и как будто сник, но я не дала ему полностью погрузиться в себя.
— Но старушка, которую я освобождала, всегда сидела за столом. Это тоже имитация? Она, наверное, должна была сильно уставать?
Лицо Данко снова стало мрачным и серьезным, злая усмешка пробежала по губам.
— О, если бы… Если можно было хотя бы уставать. Но этого понятия здесь больше не существует. Как не существует осязаний, боли, вкуса или аромата… Хотя мне иногда кажется, что рот мой полон горечи или в ноздри бьет резкий запах гари, только я думаю, это воображаемые ощущения. Может, я уже представляю себе ад? Странно, что я не разучился видеть и слышать, но может, это специально со мной творится, в назидание, ведь если отомрут и остальные органы чувств, то я прекращу существовать, стану просто слепой мыслью в черной пустоте. Я только до сих пор так и не узнал, за что меня наказывают…
Мне стало до боли его жаль. Захотелось прямо в тот же миг сорваться с места и бежать на поиски крупиц информации, что могли помощь его отпустить. Даже бедная маленькая старушка по имени Зоя не вызывала у меня столько сочувствия, как этот несчастный музыкант, погибший таким молодым. Повинуясь внезапному импульсу, я протянула к нему руку и ласково погладила по предплечью с красивой цветной татуировкой.
Данко вдруг издал слабый стон. Изумленным, не верящим взглядом он смотрел на мою ладонь, как на волшебство, красивые глаза застили слезы и черными потоками побежали по щекам, не высыхая, но и не размазывая грим, будто и слезы эти были имитацией… Данко сполз с дивана и упал на колени, протягивая ко мне в мольбе руки.
— Как? Что это было? Я тебя чувствовал… — шептали его губы, а глаза смотрели как на божество, почти с обожанием.
Я склонилась над ним, обнимая за плечи, и он прижался ко мне всем телом, зарывшись лицом в складки длинной пижамной футболки.
— Мы можем друг друга ощущать, да, это еще одно из свойств медиума, я совсем недавно узнала, просто это было в ужасной ситуации, — пояснила я торопливо.
Данко все обнимал меня, и я ощущала, как вздрагивают его плечи.
— Я столько лет, столько лет ничего не испытывал, — говорил он, — боже, какое это счастье, ощутить кожей живое тепло…
Я продолжала бормотать какие-то слова утешения и, нагнувшись, гладила его по голове. От спутанных волос Данко исходил легкий флер сигаретного дыма, ментолового шампуня и едва заметный терпкий запах мужских духов, я как будто даже когда-то их встречала и помнила название. Кажется, «Виски». Какой-то очень старый аромат, из детства, и он мне очень нравился.
