– Пей кофе, – отрезала Катя, – и стой на солнце.

– Кать, я тебя люблю, – произнёс Паша с такой интонацией, словно вручал подарок в новогоднюю ночь. – Прости меня, дурака? 

– За что я должна тебя простить?

– За грубые слова, – начал он.

– Которые ты не помнишь, – добавила Катя, перебивая.

– За то, что вёл себя как придурок.

– И больше не будешь так себя вести?

– Я буду стараться, честно. 

Катя сначала решила, что не о чем тут говорить, потому что для него это всё просто слова. Он так привык говорить всем одно и то же, что уже не знает цены словам. А потом, уже отвернувшись, вдруг поняла, что она не согласна молчать.

– Говоришь, любишь меня? – спросила она, снова глядя на него.

Паша встал к перилам рядом с ней, отпил и поставил кружку на бортик. Его длинные жилистые ступни были в нескольких сантиметрах от её белых ног.

– Да.

– Тогда слушай сюда, Самсонов, – он поднял глаза, удивленно глядя на девушку, – ты понятия не имеешь, что такое любовь. Выучил слово, думаешь, что все взрослые его используют, и поэтому тоже так говоришь. А сам ничего не знаешь об этом. – Катя встряхнула волосами, чтобы они не мешали ей видеть его лицо. – Вся твоя любовь – слова. Красивая обёртка без содержания. 

Ему не понравилось то, что она сказала, судя по искривленной линии губ.

– Почему?

– Потому что любить – значит выбирать другого, а не себя. Сколько раз ты выбрал меня за эти дни? Хотя ладно я, кто я в твоей жизни, встречный корабль – не больше. Сколько раз ты выбирал свою Алёну, когда был с ней? Уверена, ты сосчитаешь по пальцам, потому что если это и было, то пальцев хватит. Зачем ты вообще приехал? Притащил за собой эту чернь. Хотел сбежать? А оно ведь не гонится за тобой. Оно в тебе, внутри.

– Это жестко, – произнёс он, оглядываясь, вероятно, в поисках сигарет, но тут ведь не было его вещей.

Катя замолчала, а Паша повесил полотенце на перила веранды, быстрым шагом спустился по ступенькам и ушёл в сторону озера, где на досках пирса лежали его шорты, футболка и мелочи на резиновых шлёпках. Одежду он надел сразу, телефон сунул в карман, а из пачки достал сигарету и прикурил, пока шёл обратно. Вернувшись к коттеджу, он сел на верхней ступеньке спиной к Катерине.

– Если я буду выбирать другого, как ты говоришь, меня будут тупо пользовать, - пробубнил он, не оборачиваясь, держа сигарету в зубах, – а потом кинут.

Катя снова взяла кофейные кружки, одну подала Паше, со второй села рядом. Он повернулся, отставляя сигарету подальше, и посмотрел с нежностью, она видела это в его карих глазах – рядом с ней он снимал свои доспехи. Он хотел, чтобы Катя его пожалела. Просто привык так жить: косячить, извиняться, делать грустные глаза и начинать сначала.

– Тебя не будет это волновать. Даже не успеешь подумать ни о чём таком, потому что любовь ослепляет, – сказала Катя. – Но ты не знаешь, как это, правда?

– Я скучал по тебе.

– Ты не знал, где я?

– Знал, – пожав плечами, ответил Паша. – Честно, мне стыдно за своё поведение. И мне стыдно, что всё это задело и тебя тоже.

– Что именно? – Катя пила кофе и смотрела на воду за деревьями.

– Моя чернь, как ты выразилась. 

– Где твоя машина, кстати? – вдруг вспомнила девушка, резко повернувшись к Павлу, он улыбнулся.

– Во дворе. Я сделал навес и загнал её во двор.

– Сам сделал? – удивилась она.

– Да, нечем было заняться. А ты что, потеряла меня?

– Нет, не потеряла, – спокойно сказала Катя. – Просто решила, что ты уехал.

– Не попрощавшись с тобой?

Паша удивленно смотрел на соседку, и она тоже широко раскрыла глаза, удивляясь его реакции. 

– В самом деле решила, что я уехал и не попрощался? – Катя кивнула. – И не поцеловал на прощанье свою Сову?

– Ты мог поступить как угодно, а это был самый очевидный вариант.

– Я бы не поступил так, – уверенно ответил Паша, внимательно рассматривая её.

Катя чувствовала, что он уже готов обо всем забыть: сесть ближе, прикасаться, флиртовать, одним словом, перелистнуть страницу. Но у неё было слишком много вопросов, чтобы пропустить его через эту границу. Внутренние барьеры ещё стояли, а пограничники требовали документы.

– А я думаю, что ты бы именно так и поступил. Ты оставил меня после того, как я напомнила о нашей близости. Я открыла тебе сердце, вспомнив прошлое, а ты вылил туда помои. А потом игнорировал. – Катя снова посмотрела на него. – Поэтому, я думаю, что если бы ты мог уехать по-тихому, ты бы уехал.

– Я был под сильным впечатлением. Не справился с собой.

– Зато справился со мной.

– Извини, – снова повторил Павел и потянулся за новой сигаретой.

Он молча курил и смотрел на озеро, прищуривая глаза при затяжках, как будто пытался что-то решить в своих мыслях. Вокруг стояла утренняя тишина, сопровождаемая звуками природы, ярким, согревающим солнцем и легким ветерком, дующим с воды. Несмотря на многие неясности, Катя ощущала покой, и то, что этот мужчина сейчас сидел рядом с ней на ступеньках её любимого домика, имело значение.

У Кати заурчало в животе, напоминая о необходимости подкрепиться. Павел взглянул на неё с ухмылкой, тоже услышав эти звуки.

– Ты тут спала что ли? Или уже работать пришла? – А рассмотрев её с босых ног до ворота махрового халата, добавил: – В халате?

– Спала. У меня сегодня выходной. – Катя начала подниматься. – Ты завтракал?

– Нет, – ответил Паша, следя за каждым её шагом.

– Тогда пойдём, поедим.

Катерина вошла в дом и направилась к кухонному уголку. Он был совсем небольшим, но имел всё самое необходимое, даже раковину под окном. Паша застыл на пороге, оглядываясь. Катя попробовала посмотреть на пространство его глазами: на большую разобранную двуспальную кровать под лоскутным одеялом, над которой поднимался вверх белый скат крыши с коричневыми балками, и окно тут же с цветастыми светлыми занавесками до пола, а за окном между деревьями виднелась гладь озера; и на голубой буфет, отделявший спальную зону от общей комнаты; и на тахту вдоль глухой стены с разноцветными подушками; и на небольшой круглый стол под окном, и саму зону кухни с голубыми шкафчиками; и балки под крышей; и стулья с округлыми спинками и ножками, расставленными в стороны. Она обожала здесь всё, каждую мелочь: от кухонных полотенец и посуды до кувшинов с цветами на столике и окнах, каждый гвоздик, каждую ручку. И, глядя на Пашу, она видела интерес в его глазах, он словно трогал всё, на что падал его взгляд. Когда, изучая пространство, мужчина добрался до самой Кати, она с улыбкой отвернулась.

– Мне всё нравится, кроме одной вещи, – наконец произнес он.

– Какой? – удивилась она, готовая защищать пространство, как саму себя.

– Этот халат.

– Халат неприкосновенен, он – папин.

Катя достала из шкафа хлеб и яйца, включила плиту, сняла с крючка чугунную сковородку и занялась яичницей.

– Отчего он умер?

– Инсульт, – коротко произнесла она, – второй.

– Мне жаль. Я помню вашего отца.

– Спасибо.

Убавив огонь, Катя прошла к кровати и скинула халат на постель, оставшись в шортах и футболке винного цвета. Шорты, возможно, могли бы быть подлиннее, но какие есть, подумала она. Паша наблюдал за ней, рассматривая стройные ноги и очертания груди, и шею, и губы, а когда дошёл до глаз, Катя узнала этот взгляд. Он так смотрел, когда называл её «моя Сова».

Она прошла мимо него, достала из буфета две тарелки и хлебную корзинку, положила в неё столовые приборы и отнесла на стол. Снова поставила вариться кофе. Ополоснула кружки, достала из шкафчика малиновое варенье и печенье, а когда повернулась, Павел стоял прямо за её спиной, только и ждал момента. Дышать было сложно от его близости, пульс ускорился, словно шарик, запущенный в лабиринте из препятствий и скачущий из стороны в сторону. Катя сжала губы, но глаз не отвела. Привычка смотреть друг другу в глаза нравилась ей между ними, наверное, больше всего, потому что в эти мгновенья не было никого другого и ничего вокруг, только они двое. Он держал руки за спиной, как футболисты во избежание пенальти.