Лиана закрыла рот рукой.

Адриан смотрел.

Лицо изменилось.

Не магия.

Узнавание.

— Мама, — сказал он.

Лиана не ответила.

Не смогла.

Сын обнял её сам.

Она вцепилась в него.

Никакой осторожности.

Никакого расстояния.

Адриан дрожал.

Лиана тоже.

— Мама, — повторил он уже в плечо. — Прости.

Она резко отстранилась ровно настолько, чтобы увидеть лицо.

— Нет.

Голос сорвался.

— Никогда.

Адриан смотрел.

— Но я выбрал её.

— Не ты.

— Я называл её…

— Не ты.

Лиана сжала его лицо ладонями.

— Слышишь?

Мальчик закрыл глаза.

— Да.

Она обняла снова.

За спиной Селеста плакала тихо.

Лиана слышала.

Не подошла.

Не сейчас.

Кассиан стоял у зеркала.

Один.

Адриан через некоторое время отпустил мать и посмотрел на отца.

Лицо стало растерянным.

— Папа.

Кассиан повернулся.

Слово ещё удержалось.

Он улыбнулся.

Слабо.

— Я здесь.

Адриан подошёл.

Не обнял.

Но взял за руку.

— Я помню.

Кассиан кивнул.

— Пока.

— Буду.

— Не обещай.

Мальчик нахмурился.

— Ты сам всегда заставлял меня держать слово.

Кассиан усмехнулся.

— Иногда я говорил глупости.

Лиана смотрела.

Пожалуй, впервые он признал это без необходимости выиграть спор.

Роэн закрыл книгу.

— На сегодня хватит.

Никто не возразил.

Селеста поднялась сама. Ноги дрожали. Она подошла к зеркалу.

Увидела лицо.

Своё.

Не прежнее полностью.

Тёмный след остался.

Левый глаз выглядел чуть иначе.

Некоторые изменения не ушли.

Она коснулась щеки.

— Я не такая.

Лиана посмотрела.

— Какая?

— Как раньше.

— Нет.

Селеста закрыла глаза.

— Хорошо.

Потом рассмеялась.

Своим голосом.

— Теперь это слово уже навсегда испорчено.

Роэн усмехнулся.

— Привыкайте.

Лиана подошла к зеркалу следом.

Две женщины стояли рядом.

Больше не похожие.

Селеста молодая.

Лиана старше.

Обе изменённые.

Обе со следами того, что с ними сделали.

Никакого сравнения.

Лиана не почувствовала победы над любовницей.

Не хотела.

— Я не прощаю тебя, — сказала она.

Селеста посмотрела.

— Знаю.

— Не знаю, когда смогу спокойно видеть.

— Знаю.

— И не хочу делать вид, что всё теперь исправлено.

Селеста кивнула.

— Я тоже.

Лиана посмотрела на отражение.

— Но имя твоё.

Селеста почувствовала, как глаза наполнились слезами.

— Да.

— Держи.

Она усмехнулась.

— Уже научилась.

Кассиан стоял немного дальше.

Роэн записывал очередные имена.

Адриан держал отца за руку и время от времени смотрел на мать, будто всё ещё проверял, не исчезнет ли.

Лиана не исчезала.

Не молодая.

Не прежняя.

Не восстановленная до последней детали.

Шрам остался.

Голос изменился.

Некоторые воспоминания вернулись слишком поздно и теперь ощущались иначе.

Любовь к Кассиану не вспыхнула обратно. Вместо неё вернулась память о том, что когда-то она была.

Это оказалось достаточно.

Лиана подняла руку и коснулась своего лица.

Не идеального.

Не сохранённого.

Своего.

В зеркале стояла женщина, которой не было до ритуала.

Кассиан никогда не знал её.

Селеста не могла скопировать.

Мир ещё только учился узнавать.

Но теперь в имени не было чужого разрешения.

Лиана Вейр.

Она произнесла мысленно.

И впервые имя не пришлось удерживать руками.

Глава 22. Моё имя

Через четыре месяца после возвращения первых имён город всё ещё учился горевать. Никакого дня, после которого можно было бы сказать, что Перепись закончилась, не существовало: одни люди просыпались среди ночи и вдруг вспоминали лицо сестры, умершей много лет назад, другие находили старое письмо и только через несколько недель начинали понимать, почему знакомый почерк заставляет дрожать руки. Иногда память возвращалась совсем мелочами. Женщина возле восточного рынка три дня подряд покупала лишнюю булку, не зная для кого, пока однажды не вспомнила младшую дочь, которая всегда откусывала верхушку ещё по дороге домой; седой портной пришёл к Роэну с детским платьем, которое двадцать лет хранил в сундуке, и плакал оттого, что наконец вспомнил имя сестры, сшившей его. Кто-то благодарил. Кто-то проклинал. Одна пожилая женщина выгнала Лиану из дома, потому что до возвращения имени жила спокойно, а теперь каждое утро знала, что её сын умер в двадцать семь лет и больше никогда не войдёт в дверь. Лиана не спорила. Она давно перестала считать, что правда обязана приносить облегчение.

Дом Безымянных за эти месяцы изменился сильнее, чем за предыдущие несколько лет. На первом этаже появились две новые полки для возвращённых историй, Эмир перестал ворчать каждый раз, когда приходилось носить коробки наверх, потому что однажды вспомнил женщину, которую считал случайной покойницей, и два дня после этого вообще ни с кем не разговаривал. Тара теперь забывала Лиану редко. Иногда могла утром спросить, когда та пришла, хотя видела её за ужином, но через несколько минут вспоминала сама и страшно злилась, если кто-нибудь пытался помочь. Роэн в таких случаях только ставил перед ней чай и ждал, пока память соберётся без чужих подсказок. Лиана делала то же. После всего, что с ними произошло, право человека вспоминать в собственном темпе стало почти бытовым правилом дома.

Имя Лианы теперь удерживалось в мире гораздо лучше, но прежней уверенности не вернулось. На улице её узнавали не все. Старые знакомые иногда смотрели долго, потом внезапно охали и называли по имени, а иногда вообще проходили мимо, пока кто-нибудь не напоминал. В семейных вещах тоже оставались странности: первый свадебный перстень снова отзывался на её руку, но только слабым теплом, старый ключ от дома на Речной улице узнал её сразу, а фамильная брошь матери дважды потускнела, прежде чем окончательно перестала тянуться к Селесте. Лиана больше не проверяла каждую мелочь. Если вещь вспоминала сегодня — хорошо. Если завтра — подождёт. Гораздо важнее оказалось, что люди могли снова связывать её лицо с именем, хотя само лицо так и не стало прежним.

Шрам возле виска остался. Левую скулу немного отпустило, когда часть внешней связи вернулась, но кожа всё равно была неровной, угол губ сохранял ту едва заметную насмешливость, которой раньше не существовало, а волосы на повреждённом участке росли реже. Голос стал сильнее и чище, чем после склада, но сохранил низкую хрипотцу. Иногда Лиана слышала в себе прежнюю интонацию и вздрагивала, особенно если произносила имя Адриана или смеялась, но чаще голос звучал уже иначе. Она перестала пытаться решить, хуже это или лучше. По утрам расчёсывала волосы перед зеркалом, иногда замечала шрам, иногда нет, и в самые обычные дни могла пройти мимо отражения, вообще не задержав взгляд. Именно это неожиданно оказалось одним из главных признаков того, что она действительно начала жить.

Адриану было труднее. Его память не разделилась на две ровные половины, которые можно было удобно подписать и убрать в разные ящики. Иногда он совершенно ясно помнил настоящую Лиану возле кровати во время болезни, помнил её руки, рукав, запах полыни, раздражённый голос после разбитого окна. Через несколько дней тот же эпизод мог всплыть с лицом Селесты, и тогда мальчик становился молчаливым до самого вечера. Хуже всего были воспоминания, в которых обе женщины существовали одновременно. В одном и том же зимнем утре он мог видеть лянинские руки и селестино молодое лицо, слышать старый голос матери и одновременно точно знать, что этот голос теперь принадлежит другой женщине. Первые недели он пытался исправлять себя, словно память была плохо написанным текстом, и каждый раз приходил к Лиане всё более измученным.