Лиана Вейр перестала ждать мужа по ночам примерно три года назад. До этого она ещё пыталась делать вид, что всё осталось по-прежнему: оставляла свет в малой гостиной, брала книгу, которую почти не читала, велела кухарке не убирать ужин и каждый раз поднимала голову, когда колёса проезжавшей по улице кареты начинали грохотать особенно близко. Иногда приезжал Кассиан. Чаще карета катила дальше, стук затихал, а Лиана снова опускала глаза в книгу, обнаруживая, что десять минут смотрит на одну и ту же страницу. Потом ей надоело. Не ждать мужа — это оказалось значительно проще, чем ждать, и довольно быстро такой порядок превратился в привычку. Теперь придворному магу Кассиану Вейру открывали дверь слуги, принимали у него плащ, разогревали ужин и, если господин возвращался особенно поздно, старались не шуметь в коридорах. Лиана спала. По крайней мере, большую часть ночей. Иногда она всё ещё просыпалась, слышала шаги за дверью спальни и знала по их ритму, устал муж или пьян, раздражён или просто слишком погружён в мысли, чтобы вспомнить о существовании жены. Девятнадцать лет брака учат понимать человека по тому, как он ставит сапоги возле кровати. Странное умение, совершенно бесполезное и всё же приобретённое ценой почти половины жизни.

Когда-то Кассиан возвращался иначе. В те годы никакой кареты у него не было, как не было особого кабинета, учеников, личного секретаря и права заставлять придворных ждать под дверью. Он приходил пешком, иногда насквозь промокший, с дешёвой кожаной сумкой через плечо и несколькими листами бумаги, засунутыми за пазуху, чтобы дождь не размыл чернила. Лиана открывала дверь сама, потому что слуг у них тогда тоже почти не было. Молодой Кассиан отряхивал воду с волос прямо в прихожей, целовал жену холодными губами и сразу начинал рассказывать, что сегодня у него получилось, что не получилось и какой именно старый дурак из коллег снова заявил, что ничего путного из провинциального мага не выйдет. Лиана слушала. Иногда до глубокой ночи. Потом родился Адриан, Кассиан получил первую должность при дворе, затем вторую, потом его имя стало открывать двери быстрее родового герба, и разговоры начали становиться короче. Сначала исчезли долгие вечера. Потом исчезли завтраки. Потом он стал уезжать на несколько дней и возвращаться с коротким объяснением: дела. Слово было удобное. В него можно было сложить всё, что человек не хотел объяснять собственной жене.

Но семьёй они всё ещё были. Лиана не сомневалась в этом до того самого вечера. Семья, по её мнению, вообще редко выглядела так, как обещают молодым девицам старые романы. Семья состояла из большого дома, из привычки спрашивать сына, поел ли он, из раздражения на мужа за брошенные на кресле перчатки, из редких совместных ужинов и ещё более редких ночей, когда Кассиан всё-таки поворачивался к ней в постели и на несколько часов становился похож на человека, которого она когда-то любила. Любила ли сейчас? Лиана не задавала себе этот вопрос слишком часто. В сорок один год человек уже знает, что некоторые вопросы лучше не тормошить без необходимости: потревожишь — и потом придётся что-нибудь менять. А менять она не хотела хотя бы из-за Адриана. Шестнадцатилетний сын вырос высоким, худым и упрямым, обладал отцовскими глазами и материнской способностью копить раздражение молча до тех пор, пока окружающим не начинало казаться, что всё спокойно. Последние месяцы мальчик всё чаще хмурился за ужином, всё реже разговаривал с отцом и всякий раз смотрел на мать, когда между супругами возникало особенно тяжёлое молчание. Лиана видела этот взгляд. Именно поэтому она продолжала считать дом целым, даже если кое-где по стенам уже давно пошли трещины.

Вечером перед дворцовым приёмом служанка затягивала на ней тёмно-вишнёвое платье, ворча себе под нос на шнуровку, которую какой-то портной решил сделать слишком сложной. Лиана сидела перед зеркалом и терпеливо ждала, пока девушка закончит. Свет двух свечей смягчал лицо, но не настолько, чтобы скрыть прожитые годы. У глаз лежали тонкие морщины, возле губ появились две едва заметные складки, а в волосах уже попадались отдельные серебряные нити, которые Лиана не выдёргивала. Её мать когда-то говорила, что выдёргивать седину так же глупо, как пытаться остановить дождь, выбрасывая капли из окна. Мать вообще любила подобные сравнения. От неё же Лиане досталась маленькая родинка над верхней губой — точнее, раньше была родинка. Весной она исчезла. Лиана заметила это случайно, когда расчёсывала волосы, долго разглядывала гладкое место в зеркале, а потом даже позвала Кассиана. Муж тогда читал какие-то бумаги у окна и отреагировал с таким равнодушием, будто жена сообщила об исчезновении пуговицы.

— Смотри, её больше нет. Странно, да? — спросила тогда Лиана, коснувшись пальцем кожи над губой. Она ещё улыбалась собственному отражению и никакой тревоги не испытывала.

— Тебе она никогда не нравилась, — отозвался Кассиан, даже не сразу подняв глаза от бумаги. Потом посмотрел, задержал взгляд на её лице чуть дольше обычного и снова вернулся к своим записям.

Лиана и сейчас вспомнила этот разговор, когда служанка закрепила в её ушах гранатовые серьги. Почему-то слова мужа показались странными задним числом. Родинка ей не мешала. Более того, она почти не думала о ней до исчезновения. Адриан в детстве любил тыкать в неё пальцем и уверял, что на мамином лице сидит мушка, которую почему-то никто не прогоняет. В три года это казалось ему смешным до истерики. Лиана улыбнулась воспоминанию и снова провела пальцем над губой.

— Госпожа опять ищет свою отметинку? — спросила служанка, заметив движение в зеркале. Девушка закончила с волосами и теперь осторожно поправляла локон возле виска.

— Похоже на то. Когда вещь тридцать лет находится на одном месте, начинаешь скучать даже по такой мелочи, — ответила Лиана и поднялась, разглаживая платье на бёдрах. Она ещё раз посмотрела на себя и осталась довольна тем, что увидела: не девушка, не придворная красавица, а взрослая женщина, которой совершенно не требовалось выглядеть на двадцать три, чтобы знать собственную цену.

Во дворце в тот вечер было слишком жарко. В огромном зале горело столько свечей, словно придворные решили собственными силами изгнать осень из столицы, а четыре камина вдоль стен только усугубляли положение. Мужчины терпели жару в тяжёлых камзолах, женщины обмахивались веерами, слуги бесконечно носили напитки, и всё это происходило под музыку небольшого оркестра, устроившегося у дальней стены. Лиана появилась позже большинства гостей. Она не спешила, потому что придворные приёмы давно не сулили ей ничего интересного. В двадцать пять она могла час готовиться к ним и ещё два спорить с портнихой из-за цвета платья. В сорок один знала заранее, кто пожалуется на детей, кто на здоровье мужа, кто станет хвастаться новым поместьем, а кто обязательно спросит, где Кассиан, словно жена должна носить придворного мага на цепочке возле пояса.

Самого Кассиана в зале не было. Лиана отметила это и тут же перестала искать. За последние годы он вполне мог прийти раньше, исчезнуть по служебным делам и появиться только к концу вечера, когда уже требовалось проводить жену до кареты, чтобы сохранить видимость приличий. Она остановилась возле знакомой пожилой дамы, выслушала историю о невестке, совершенно неспособной правильно воспитывать детей, затем поговорила с супругой казначея. Всё было привычно и настолько предсказуемо, что Лиана начала думать о возвращении домой ещё до первого танца. Адриан обещал лечь спать вовремя, что в его возрасте почти наверняка означало совершенно обратное. Вчера она увидела свет под его дверью после полуночи и обнаружила сына за книгой, которую тот спрятал под одеяло с такой поспешностью, будто мать застала его за чем-нибудь действительно непристойным.

Лиана как раз собиралась взять бокал воды, когда увидела Селесту Моррен. Молодая фрейлина стояла возле дальней колонны в светло-зелёном платье, разговаривала с двумя девушками и время от времени улыбалась. Лиана знала её достаточно давно, чтобы здороваться при встрече, но не настолько близко, чтобы помнить цвет любимых цветов или имя матери. Селеста была красивой. Из тех женщин, рядом с которыми даже другие женщины невольно задерживают взгляд, пытаясь понять, что именно работает так хорошо. Тёмные волосы, очень светлая кожа, ясные глаза, тонкая шея. В ней не было вызывающей роскоши — напротив, всё казалось удивительно естественным, и именно это, наверное, привлекало мужчин сильнее всего. Лиана смотрела несколько мгновений и уже собиралась отвернуться, когда заметила странную мелочь. Селеста поправила волосы. Сначала провела указательным пальцем по виску, будто убирая невидимую прядь, и только потом заправила локон за ухо.