— Может?

— Да.

Ответ слишком быстрый.

— Ты уверен?

Он молчал.

Вот и всё.

Селеста отпустила.

Вернулась к зеркалу.

Тёмная полоска всё ещё была там.

Маленькая.

Почти незаметная.

Но теперь она видела только её.

— Если лицо начнёт возвращаться… — сказала Селеста.

Кассиан подошёл сзади.

— Не начнёт.

— А если?

— Не начнёт.

— Ответь.

Он раздражённо выдохнул.

— Тогда укрепим связь.

Селеста закрыла глаза.

— Как?

Молчание.

Она открыла глаза и посмотрела на него через зеркало.

— Как, Кассиан?

Он не ответил.

Селеста почувствовала, как внутри медленно растёт понимание.

Не полное.

Пока нет.

Но уже достаточное, чтобы стало страшно.

Вчера Нериса почти не вспомнила Селесту Моррен.

Сегодня служанка назвала её вещи хламом.

Кассиан не помнил первой ночи.

Адриан не хотел её прикосновений.

Теперь лицо начало расползаться.

Она смотрела в зеркало и впервые не знала, какую женщину хочет там увидеть.

Лиану?

Селесту?

И если завтра одна из них исчезнет окончательно, кто именно будет бояться этого исчезновения?

— Моё имя, — сказала Селеста.

Кассиан нахмурился.

— Что?

Она повернулась.

— Скажи моё имя.

Он тяжело вздохнул.

— Селеста Моррен.

— Ещё раз.

— Селеста.

Она кивнула.

— Завтра тоже скажешь?

Кассиан раздражённо произнёс:

— Конечно.

Селеста смотрела ему в глаза.

Он не понял вопроса.

Именно поэтому стало страшнее.

Она отвернулась к зеркалу.

Тёмный след на щеке казался чуть шире.

Селеста приложила пальцы к коже и заставила себя вспомнить мать.

Элина.

Жёлтые цветы.

Фальшивое пение.

Шкатулка.

Потом Нерису.

Карету.

Сладкое вино.

Зелёный диван.

Всё своё.

Она повторяла эти вещи про себя, одну за другой, пока Кассиан не лёг обратно.

Не для того, чтобы сохранить воспоминания.

Пока ещё Селеста не думала такими словами.

Просто ей впервые понадобилось доказательство, что до Лианы Вейр она тоже была кем-то.

И той ночью Селеста Моррен впервые испугалась, что однажды доказать это будет уже некому.

Глава 13. Лицо, которое теперь моё

Лиана начала ходить без остановок только через неделю. Сначала от комнаты до лестницы, потом вниз, потом дважды вокруг маленького внутреннего двора Дома Безымянных, где между каменными плитами уже собиралась холодная осенняя вода. Роэн ничего не говорил, когда она возвращалась бледная и злая, только отодвигал от края стола очередную стопку бумаг, чтобы Лиана могла сесть, и иногда молча подсовывал кружку с горячим отваром. Тело приходило в себя медленно. Сердце больше не сбивалось после каждого десятка шагов, дрожь в пальцах почти исчезла, а голос перестал напоминать скрип плохо смазанной двери и превратился просто в низкий хрипловатый голос незнакомой женщины. К этому Лиана привыкала легче всего. Гораздо хуже было лицо. Шрамы подсыхали, кожа перестала гореть, отёк ушёл, и именно поэтому теперь становилось ясно, что часть изменений останется. Левый висок был стянут неровной полосой, скула стала резче, угол губ чуть тянуло вверх, а кожа возле уха больше не чувствовала прикосновений так, как прежде. Лиана знала всё это пальцами. Смотреть она не хотела.

Зеркала в Доме Безымянных почти не встречались. Людям, которые работали с мёртвыми, видимо, нечасто требовалось любоваться собой, да и Роэн не производил впечатления человека, начинающего день с долгого изучения собственной щетины. Маленькое мутное стекло висело только возле входа, и Лиана быстро научилась проходить мимо, глядя в сторону. В окнах отражение было слишком слабым. В воде — рябило. Ложки здесь использовали такие старые, что металл уже давно перестал показывать что-либо кроме светлого пятна. Несколько дней это устраивало её полностью. Она расчёсывала волосы на ощупь, завязывала их без помощи служанки и не спрашивала Тару, насколько плохо выглядит. Тара всё равно забывала почти каждый разговор, поэтому такой вопрос пришлось бы задавать заново каждый день, а Лиане совсем не хотелось каждое утро узнавать от очередного почти незнакомого человека, что стало с её лицом.

Роэн заметил раньше, чем она ожидала. В тот день они сидели внизу и перебирали старые записи о женщинах, найденных возле северной лечебницы. Лиана держала между пальцами медную подвеску и пыталась понять, принадлежало ли ощущение дешёвого мыла ей самой или очередной мёртвой, когда Роэн неожиданно забрал вещь и положил обратно в коробку.

— Хватит на сегодня, — сказал он и закрыл книгу. Потом посмотрел на неё внимательнее, задержавшись глазами возле левого виска. — Лекарь говорил, шов уже можно не закрывать тканью.

Лиана сразу почувствовала раздражение.

— Я знаю, что говорил лекарь, — ответила она и подняла руку к щеке. Пальцы привычно нащупали грубую кожу, но она тут же убрала их. — Он ещё говорил не ходить по полгорода через два дня после смерти. Видишь, я умею выборочно следовать советам.

Роэн откинулся на спинку стула.

— Я не про это.

— Тогда не смотри.

Он нахмурился.

— Куда?

— На лицо.

Несколько мгновений Роэн молчал. Потом отвёл взгляд к книге, но слишком поздно: Лиана уже увидела в его лице ту осторожность, которой люди обычно окружали больных и покалеченных.

— Я просто хотел сказать, что шрамы ничего не меняют, — произнёс он наконец. Слова прозвучали настолько неуклюже, что Лиана даже не сразу поверила, что этот человек, обычно способный одной фразой испортить настроение на весь день, действительно решил её утешить.

Она рассмеялась.

Смех получился хриплым и злым.

— Ничего не меняют? — переспросила Лиана и выпрямилась. — Роэн, ты вообще видел меня раньше?

Он сразу понял, что сказал глупость.

— Видел.

— Тогда вспомни.

Лиана встала.

— У меня было другое лицо. Не лучшее в мире, не великое произведение искусства, но моё. Я прожила с ним сорок один год. На него смотрел мой сын, когда впервые открыл глаза. Его целовала моя мать. Оно было на всех моих портретах, во всех зеркалах, в памяти людей, которые меня знали.

Роэн молчал.

Лиана прошлась до окна и обратно. Ноги уже выдерживали, но злость заставляла двигаться быстрее, чем следовало.

— И теперь его нет, — продолжила она. Голос сорвался на одном слове, и это разозлило ещё сильнее. — Не потому, что я состарилась. Не потому, что заболела. Не потому, что сама решила что-нибудь изменить. Мой муж отдал его другой женщине, а остатки сжёг вместе с именем.

Она остановилась перед Роэном.

— Так что не говори мне, что шрамы ничего не меняют.

Он поднял глаза.

— Хорошо.

Лиана ожидала продолжения.

Не дождалась.

— И всё? — спросила она.

Роэн пожал плечами.

— Ты права.

Это оказалось настолько неожиданно, что злость на секунду сбилась.

— Что?

— Шрамы меняют.

Он посмотрел на её лицо теперь уже прямо, без осторожного бегства глазами.

— И я сказал глупость.

Лиана молчала.

Роэн продолжил:

— Наверное, хотел сказать, что они не делают тебя хуже.

— Это тоже не особенно умно.

— Уже понял.

Он вздохнул.

— Потому что тебе сейчас совершенно всё равно, хуже ты стала или лучше. Ты потеряла лицо.

Лиана почувствовала, как напряжение немного отпускает.

— Именно.

Роэн кивнул.

— Тогда я больше не буду рассказывать, что это пустяк.

— Хорошо.

— И не буду утверждать, что настоящая красота внутри.

Лиана невольно усмехнулась.

— Если скажешь, я ударю тебя кружкой.

— Поэтому и предупредил.

Он открыл книгу снова.

Разговор закончился.

Вот так просто.

Никакого «но». Никакого объяснения, что человек важнее внешности. Никакой мудрости, которой обычно щедро делятся те, у кого никто не отрезал половину привычного лица. Роэн просто признал, что сказал глупость, и вернулся к работе. Лиана ещё несколько минут стояла возле окна, не понимая, почему именно это действует лучше всех прежних попыток Кассиана объяснить ей, что нужно чувствовать. Потом села обратно.